Награда за страх

      Вот я снова остался томиться в одиночестве. Одиночестве, которое ещё до апокалипсиса присутствовало в моей жизни, став клеймом. Да, я не был популярен, не старался очаровывать своим обаянием, хотя и пользовался солидным спросом у слабого пола, не имел толпы закадычных друзей или любящих родственников, ввиду своего характера мало перед кем вообще мог бы раскрепоститься, часто ограждался от людей чертой недоверия и даже отвращения к ним, изолировал себя барьером, возведённым из убеждений о растлевающем социуме. С такими симптомами расстройства почти любой психиатр выписал бы мне диагноз социопатии. Но если тогда я относился к этому пороку безразлично как к заурядности, то теперь в эпоху, когда осуждаемое мною общество кануло в разруху и многомиллионное население погубленной планеты критически сократилось, как к проклятию. И вместо того, чтобы получать удовольствие от абы какой, но всё же компании, я, терзаемый своим жестоким поступком, праведность которого я пытался аргументировать, вновь болтаю сам с собой.       Реакцию лисицы, чьи лелеяния и милость отверг, я не мог называть чрезмерно правдоподобным спектаклем, а её мастером актерского искусства, прихорашивающуюся сейчас за кулисами для следующего номера. Я не уступил ей, покуда это ознаменовало бы измену одурманившим меня принципам, которые я так отстаивал. Но стоит ли оно того? Моё наглое высокомерие свергнуло царивший здесь уют, законной покровительницей которого была Мангл. Неужели вина за учиненный мною раздор так меня гложет? Сквозь громкий беспробудный глас надменности просачивался шёпот мольбы, взывающий сразить в себе упрямую привередливость к лисице.       Ну всё, я должен перестать об этом рассусоливать, нам придётся, несмотря на нелепую междоусобицу, сотрудничать… мне… придётся. Будет мудро подражать великим и проиграть в этой стычке, чтобы потом, когда выберусь отсюда, торжествовать с победой в войне, поэтому придушу своё раздражение от имитируемой роботом человеческой сущности и проявлю толерантное джентльменское снисхождение, залатав разверзавшуюся пропасть между нами.       Я, дряхлый калека, закатив зеньки, встал со стула и двинулся к двери комнаты, которая нас отделяла, и тихонько постучался. «Эй… — начал я, на ходу сочиняя извинение, — слушай… я тут всё обдумал и… прости меня, я… я не хотел… просто… пойми меня, раз уж ты разбираешься в наших чувствах и эмоциях, если тебе не чужды они… если ты сама их способна испытывать, значит ты поймёшь, что… как мне несладко пришлось… — оправдывал свою невежливость, — я много повидал… но… такого… никогда, понимаешь… и я сам не ведал, что говорю», — словно накуролесивший сопляк излагал я, пытаясь не рассыпаться. Чёрт, что со мной? Как я так превратился в мямлю? Где же моя непоколебимая уверенность? И что меня побуждало, совесть, удерживающая ещё меня не шнырять постыдно по кухне, или хладнокровная корысть? «Ладно тебе, нам это ни к чему, мы должны сплотиться, должны помогать друг другу… сейчас время такое, что не справится одному… мне не справится», — унизительно лепетал я. «Ну ты и тряпка», — процедил мой честолюбивый мужлан. Я словно дворовый затюканный щенок, жалобно скулящий на пороге и скребущийся в дверцу. Моё чистосердечное раскаяние не действовало, поэтому будем напористее.       Повернув ручку, я отворил дверь с заскрипевшими петлями. Я вошёл в комнату. Скромный интерьер, не блистающий пышностью роскоши, зато оснащенный предметами культурного обогащения и духовного просвещения, а именно обилием книг на полках шкафов: энциклопедии, сборники рассказов и другие литературные произведения, в которых авторы излагали накопленные на протяжении веков знания или интерпретации своих внутренних миров. В уделённом уголке творения флоры, частичка той уничтоженной на земле жизни: всяческие цветы и растения, этой ботаничкой выращивались в горшках под натриевыми лампами. На столе, стоявшем у стены, были фотографии в рамочках с запечатлёнными людьми, они жизнерадостно обнимались и веселились. Это походило на мемориал только без зажженных свечей. Среди них фигурировали мужчина в очках и с лысиной, темноволосая девочка лет пяти плюс… сама Мангл, казавшаяся на общем фоне полноценным членом семьи. Зависнув, я разглядывал снимки и впитывал их лучезарную энергию, а вместе с тем и проникался к лисичке, которая, похоже, выстрадала утрату не меньше моего. Веские сомнения по поводу того, что её поведение — это воссозданная запрограммированной тактикой имитирования демагогия, в слиянии становились убежденностью. «Она не просто существовала как игрушка для забавы, она жила», — в немую констатировал я.       Обиженная лисица, не возмущаясь моему вторжению, ошивалась в своём садике, чьи детища поила из лейки.       «Эй, — подойдя ближе, окликнул лису я, — послушай… эээм… да, я знаю, я поступил как конченный ублюдок, так сорвавшись на тебя, и… извини… — распинался я, но Мангл лишь игнорировала меня, — ну… ладно… что ты хочешь услышать? Я… никогда не встречал тебе подобных, общение с тобой в диковинку для меня… ты словно чудо… удивительное чудо, которое мне не понять и… потому что я был обескуражен… потому что я будто привыкший ждать от жизни только кнута зверь, так… отреагировал, — откровенничал я как никогда, даже не задумываясь к стати ли оно, — и… теперь я вижу, что ты чувствуешь, осознаю, что ты многое потеряла… — на этой реплике, от которой Мангл, видимо, пробило на душещипательную ностальгию, она будто бы заела, — я тоже терял… знаю какого это… — реабилитировался я из черствого негодяя в прилежного великодушного приятеля, — позволь… мне искупиться… хоть на это я могу рассчитывать, а?» — спросил я, делая размеренные шаги к лисе.       Мангл осмысляла суть вышесказанного, а затем, когда я был уже от неё буквально в полуметре, так что мог уже обжимать её изысканные бёдра, она, развернувшись, с требовательными глазами и несколько коварной ухмылкой вручила мне кувшин со словами: «Хочешь искупиться, тогда вот, держи». Растерявшись, я пялился то на неё, то на сельскохозяйственную утварь.       — Ну… — настаивала лиса.       — Ээм… ок, — собравшись, я взял лейку, — так я заслужу прощение?       — Ммм… посмотрим, ведь мне очень больно было от твоих слов, тяжесть морального ущерба высока, а компенсация должна быть соразмерна, — с несползающей улыбочкой рассудила проказница.       — Хм, ладно, это справедливо, — тоже улыбнувшись, сдался я.       — Отлично, водичку наберешь там, — скомандовала она, показав на установленный в углу комнаты баллон с протянутым к нему от потолка трубами, по которым, вероятно, стекали с поверхности дождевые осадки.       Я, повинуясь подобно марионетка кукловоду, подошёл к крану, приделанному к цилиндрической ёмкости и включил его. Подставленный под струю кувшин стал наполняться.       — А о системе автоматической поливки ты не задумывалась? — созрел у меня вопрос.       — Нет, мне по душе самолично за этими крошками ухаживать, — пальцами поглаживая лепесточки бережно как мать ладошку младенца, сказала Мангл, — и тебя приучу.       — Хэх, — усмехнулся я, закрыв кран, и понёс кувшин обратно лисице, что наблюдала за мной, тем самым будто удостоверялась в искренности моего исповедания и добровольного возмещения грешка, — ну… я не то чтобы бы лентяй просто… — не успел договорить, как мне тут же поплохело.       Меня заштормило, я повалился вниз, роняя сосуд, но распластаться ковриком не дала подхватившая меня Мангл. Конечности будто бы чуток обмякли. С её поддержкой я уселся на пол.       — Как ты? — озирая меня, спросила лисица.       — Хэх… фух… кто же за мной… поухаживает? — не унывая от того что худо, сострил я — шутку она заценила.       Лисичка стояла на коленках, её штаны промокали в разлитой луже, но совсем не этим она обеспокоена. Наши лица были слишком близко, что аж носы практически соприкасались, посему лисица стеснительно воротила свой взгляд. Как в романтической пьесе.       — Хм… а что это? — спросил я, завидев на её шее что-то похожее на шрам, а точнее результат недавно нанесенного на «рану» вещества, предназначенного для её облепляющего корпус материала, — кажется свежим, — подметил я.       — Это… — замялась Мангл, щупая зажившее напоминание о неких трагичных событий, — это… последствия причины, по которой… я не подоспела вовремя, когда они… напали на тебя, так что я перед тобой тоже виновата… — потускнела она.       — Нет… ты не в силах была что-либо сделать… не бери в голову, эти твари, одна из которых... если не ошибаюсь... с тобой это сделала... размазали бы тебя…       — Нет, пожалуйста… не называй их так… они ведь… не всегда были такими...       — Да к черту, неважно, ты… ты не обязана была встревать… я сам попал… сам… фух… и выкарабкивался, — продолжил уверять я.       — Нет… я не могла бы… просто оставаться безучастно в стороне…       — Но… почему ты убегала?       — Не знаю… может быть… боялась… боялась твоей реакции… — объяснилась лиса, — и, должно быть, не зря, — уже саркастично намёком припомнила она мой проступок.       — Эй… я же уже извинился, — с улыбкой увильнул я.       — А я ещё тебя всё равно не простила, — ответила прохвостка.       — Ну… хэх… для этого же у нас ещё полно времени… и я отплачу должок… — фраза прозвучала как клятвенное обещание, от которого право не имел отречься.       Определенно, тот безызвестный невоспетый с неординарными, но пришедшимися мне по вкусу влечениями гений, что взродил Мангл, словно бог, ниспославший мне ангела во плоти… с мехом.