сломать сильнейших

      — Я победил, — ухмыльнулся Рувик.       Ухмылка эта по уровню злобы и самодовольства могла равняться звериному оскалу. Он предпочитал мелкую, едва заметную мимику, которую его изуродованное лицо могло отобразить с большими искажениями. Искажениями не в лучшую сторону, соответственно.       Себастьяна передернуло. Он хотел бы ответить что-то вроде «пошел ты» и «разве что в степени ублюдочности», но видел истину так же кристально чисто, как и сам Рувик, а потому спорить не мог — уродец и правда победил.       — Ну, загадывай, чтоб тебя, — проскрежетал он.       Рувик протянул ему старый добрый револьвер, видавший виды и, казалось, давно затерянный в необъятных пучинах машины. Впрочем, что значит необъятность для того, кто эту необъятность создал? Требование Рувика было вполне очевидным и не особо отличалось от предыдущих тридцати шести раз, когда Себастьян проигрывал: возьми, выстрели, почувствуй, как от солнца мозги сворачиваются в кашу на ближайшем камне. Степень ублюдочности на автомате возвелась в квадрат и достигла такого значения, которое цифрами обычно не обозначали.       Себастьян приставил револьвер к виску, но Рувик цокнул и покачал головой. На полный раздражения взгляд он ответил:       — Начни с ног.       — Ты, чертов...       — Делай.       Себастьян приставил дуло к левой коленной чашечке и выстрелил. Боль была чудовищной, она вспыхнула ярко и ударила в голову сразу и с такой силой, словно в ноге кто-то устроил второй «касл браво», а потом разлилась по телу кипящей агонией. Игнорируя бешено стучащую в груди ненависть и жажду прекратить страдания быстро, Себастьян повторил выстрел — в правое колено. Выстрел и его отзвук заглушили тот скулеж, который вырвался сквозь его стиснутые от боли зубы. Попробуй кто-нибудь в этот момент открыть его рот, остался бы без пальцев и, возможно, без половины ладони. Кровь струилась по развороченному мясу и осколкам костей, впитывалась в опаленные края штанов. Себастьян раскраснелся, на лбу выступила вена, он вцепился в свои ноги, не в силах побороть боль, и мирился с ней, как уже привык это делать за долгие, долгие «годы». Рувик наблюдал за этим с умиротворенной улыбкой. Не иначе как если бы смотрел на море, небо или прочие проникновенные вещи.       Себастьян бы попытался пнуть его, если бы чувствовал ноги. Точнее, если бы чувствовал что-то кроме жаркой боли вместо ног.       От выстрела в грудь он задохнулся, едва не поперхнувшись вставшей в горле жизнью, что, по ощущениям, попыталась выскочить через рот, словно питомец через открытое окно от небережливого хозяина. Перед тем, как пуля разломила его черепушку и пронзила мозг, он успел увидеть игривость в выражении лица Рувика, как если бы ему большое удовольствие доставляла эта игра и он не желал играть в нее ни с кем, кроме Себастьяна. Пару «лет» назад это разозлило бы его до чертиков перед глазами, но теперь позволяло ощутить что-то вроде гордости, пусть и грязной, черной, очень извращенной по меркам человеческим, которые к нему, Себастьяну, можно было применить теперь с огромным трудом. Пусть Рувик и не гнушался временами ради потехи. А потом сам говорил: «Ты больше не человек», когда Себастьян действовал ему наперекор. Противоречивый ублюдок.       Пришел в себя Себастьян все там же, на неудобном стуле напротив Рувика. Вдохнуть помешал кровавый ком в горле, и он закашлялся, выхаркивая остатки на руки. Колени были в порядке, дыра в груди отсутствовала, и ничто не напоминало о том, что Себастьян умер в тридцать седьмой раз. Даже крови на волосах не осталось.       — Урод, как же я ненавижу тебя.       — Выбирай, — приказал Рувик.       — Этот, — Себастьян кивнул на мужчину в рядовой форме. Людей осталось не так уж много, все они не были чем-то примечательными, и Себастьян делал ставку на чистой удаче. Не то чтобы ему нравилось умирать каждые пять минут, но, в конце концов, Рувик проигрывал тоже. Иногда.       Рувик свой выбор не озвучил, просто моргнул, и двое мужчин оказались в разных концах зала, огороженного проволокой. Ровно между ними лежал пистолет, коробка патронов и сэндвич в пластиковом пакете. Себастьян с трудом протолкнул слюну в горло: сэндвич выглядел донельзя аппетитно, как может выглядеть еда только в сознании человека, сотню лет испытывавшего голод. Было ли куда еще выкручивать ублюдочность?       Эти двое, до этого пережившие самые страшные кошмары в своей жизни и выжившие лишь по воле Рувика, накинулись на пистолет, уделив сэндвичу несправедливо ничтожное внимание. Неистовая борьба продолжалась с минуту — оба были на грани, усталые и наверняка поехавшие рассудком, однако отчаянно желающие жить, настолько, что всякое человеческое в них отмирало с быстротой нервных клеток при гипоксии.       Итог всегда был один, и этот раз не стал исключением: один пристрелил другого и рухнул на землю с тяжелым дыханием и рыданиями. Себастьян вскинул руку вверх.       — Победил, — заявил он и положил на стол зажигалку.       Бесстрастное до этого лицо Рувика неуловимо приобрело странное выражение — не то загнанный, не то полный бешенства зверь. Он поднял свои рыбьи глаза, и ни одна черта не дрогнула, что означало, конечно же, второе. Он был зол. А Себастьян был доволен. Подобного рода игры — одна из немногих возможностей насолить ему, сделать больно, отомстить. Так, по мелочи. Несерьезно. То, что ему действительно хотелось сделать с Рувиком, было невозможно даже вообразить.       Рувик спокойно взял зажигалку и щелкнул механизмом. Вспыхнула дрожащая струйка ярко-рыжего огня, которая, несомненно, пугала его до чертиков. Он мог делать вид, что он такой непрошибаемый ублюдок, но за «годы», проведенные вместе, Себастьян близко познакомился со всеми страхами, которые он не сумел победить. Не обошлось без чреды экспериментов, конечно.       Рука Рувика напоминала обугленную мертвую плоть, и нельзя было сказать наверняка, осталось ли там чему гореть. Однако выражение сильнейшего страдания, исказившее его лицо, как только огонь пополз по пальцам, отбросило всякие сомнения. Себастьян откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Зрелище было отменным. Настолько, что он готов был даже следующую свою победу отдать на повтор. И следующую.       Рувик тряс рукой, словно пытался сбить огонь, но принимал правила игры со смирением и гордостью, как и Себастьян. По иронии, это единственное честное, единственное человеческое, что осталось в них за годы страданий.       Его криками и беспомощностью Себастьян наслаждался, пока на песке не съежился обгорелый до мяса, дрожащий полутруп. Пахнуло гнилью и смертью. Затем Рувик поднялся, выпрямился, и все ожоги с шипением и дымом начали заживать. Остались лишь старые, которые он получил еще до своего невольного заключения. Здесь, в мире его сознания, они были чем-то вроде неизлечимых шрамов.       Он поднял с земли родную тряпку, накинул на тело и вновь сел напротив Себастьяна. С лицом настолько спокойным, будто потрогал рукой горячий чайник. Никаких признаков задетой гордости, которая, должно быть, сейчас кровоточила не хуже ожогов.       — Понравилось? — поинтересовался Себастьян, потому что был последним мудаком.       — Выбирай, — бесцветно произнес Рувик.       Себастьян осмотрел список кандидатов. Выбор был скудным: тройка рядовых из охраны, лабораторные крысы, несколько больших шишек-спонсоров, Кидман, Майра, Татьяна и Администратор. Последних не трогали исключительно из интереса — оставили, как говорится, на главное блюдо, негласно и обоюдно, чтобы не потерять интерес к игре раньше времени.       — Вон тот, черный, — сказал Себастьян и добавил: — Как там Администратор? Ломится?       — Пытается, — ответил Рувик, создавая новую арену. — Он понял, как работает связь, но у него недостаточно сил, чтобы ею воспользоваться. Это довольно забавно, но быстро наскучивает. Слишком жалкий.       На этот раз была выбрана комната-ловушка с острыми шипами и сужающимися стенами. Единственным выходом служил маленький проход, пролезть в который трудная задача даже для одного человека. Они с ленивой скукой смотрели на то, как щуплый медсотрудник пытался юркнуть в проем и был остановлен грузным мужчиной в разорванном пиджаке, который вряд ли сумеет даже ногу туда пропихнуть.       — И что будешь с ним делать? — спросил Себастьян.       — Заставлю страдать, — ответил Рувик.— Он забудет о том, где и почему находится. Я заставлю его поверить, что он до сих пор в своей нерушимой реальности.       — Поехавшая крыша этому куску дерьма обеспечена.       — А ты? — поинтересовался Рувик. Ответа не последовало, и он продолжил: — Я дал тебе то, что обещал. То, что ты просил. Что будешь делать теперь? Она в твоей власти. Они все, если хочешь.       Себастьян посмотрел на Майру, что пересчитывала патроны, сидя в укромном месте в старой лачуге. Волосы ее растрепались, голые стопы истекали кровью, на руках засыхала кровь от многочисленных царапин и укусов мертвечины, и единственной по-настоящему важной вещью для нее стал подброшенный пистолет. Она хорошо выживала, действовала куда более профессионально и точно, нежели Кидман, но от последнего раунда ей все равно не уйти. И исход этого раунда был очевиден. Долгое время Себастьян питался одной лишь ненавистью, и общество Рувика не пошло ему на пользу. Беспощадность впиталась в кожу, стала частью характера, и, однажды пробужденная, она уже не могла быть заглушена ничем, пусть это будет хоть проснувшаяся совесть (к чему Себастьян себя готовил), хоть жалость. Прощение было давно отвергнуто, выбор сделан.       — Она умрет, — пожал плечами Себастьян. — Неважно как.       Однако Рувик чувствовал его смятение и даже страх перед самим собой, а потому в нужный момент закрыл ладонью его глаза и направил его руку — так, чтобы не промахнуться. Женщина умерла наверняка, не возбудив в нем сомнений. И хорошо. Рувик не был готов делиться своим.