сломать сильнейших

      Себастьян лениво почесал заросшую щеку. Из зеркала на него смотрел сонный, угрюмый сорокалетний мужчина, которому не помешало бы привести себя в порядок. Удивительно, он сам почти отвык видеть себя таким. С тех пор, как он бросил алкоголь, дела пошли в гору: кожа перестала напоминать смятую бумагу, морщинки истончились и выровнялись, делая его лицо приятным и правильным; все реже и реже он забывал о бритье и чистке зубов и вместо этого с необыкновенным усердием начал заботиться о внешнем виде. Даже волосы наконец привел в порядок.       Вот уже пятый день он не выходил из дома. Два пулевых едва позволяли ему передвигаться без костылей, стоит ли говорить об уходе за внешностью. Но это ничего. Глядя на себя, неухоженного и отталкивающего, он не испытывал прежнего презрения. Он знал, что Майра, пусть и будет жаловаться, все-таки поцелует его в здоровую щеку, а потом найдет ему футболку, не испачканную в соусе или зубной пасте. Он, конечно, не был инвалидом, пусть и едва мог шевелить рукой и ногой, и тем не менее все равно позволял ей одевать себя. Это была забота, в которой он нуждался, кажется, всю жизнь, и почему-то все никак не мог привыкнуть и насытиться ей.       Лили так вообще было все равно — чем грязнее был отец, тем сильнее она над ним смеялась и тем больше пачкала себя сама. Она любила пробираться в ванную и выкрадывать из корзины для белья его футболки, которые затем надевала, и, вымазав лицо маркером, хватала его бутылки с пивом. Увидев это впервые, Майра была в ужасе. Себастьян же не смог сдержать смеха. Боже, он был так счастлив. Малышка Кастелланос — его точная копия. Это был предел его мечтаний.       Лениво водя щеткой по зубам, Себастьян услышал снизу голос Майры:       — Дорогой! Машина Джули уже во дворе.       Он сплюнул и прополоскал рот. Кидман вот уже две недели обещала приехать к ним на обед, но вполне ожидаемо времени не выдавалось — с тех пор, как Себастьян вышел на домашний режим, лишь она и Джозеф остались перебирать документы и готовиться к судебным заседаниям. А это такая морока, что Себастьян почти не жалел о парочке разорванных мышц. Он любил работу. Но семью, конечно же, любил больше.       У того, чтобы быть раненным стариком-детективом, были и свои минусы: к примеру, с лестницы он спускался минуты две. Костыли остались в спальне, а беспокоить гостеприимную жену по такой ерунде он бы ни в коем случае не стал. Разве он слабак какой? Боже, он пил, не просыхая, три гребаных года, и печень еще не отсохла — да его организм героически силен. Справится с какой-то дюжиной ступенек.       Майра внизу накрывала на стол. Она подняла глаза на Себастьяна, который криво ковылял к дивану, и улыбнулась ему мягко. Лили бросилась к нему со всех ног и обхватила за живот, отчего он чуть не свалился на больную ногу и сдавленно прогундел от боли.       — Лили, — взволнованно произнесла Майра, — у папы болит нога, ну же.       — Папа, смотри, — громко зашептала Лили, показывая ему коробку с новым конструктором. — Джули мне купила!       Она бешено затрясла коробку, так, что грохот разнесся по всей кухне.       — Кидман, хватит баловать моего ребенка. Я этот конструктор нахожу у себя на ноге, когда он впивается мне в пятки.       Кидман улыбнулась ему. Хороша, как и всегда. Непривычно было видеть ее без формы, в гражданской одежде, которая была слишком уж женственна, — совсем не подстать ее характеру.       — Для этого я его и дарю, — ответила она. — Закаляю старого копа.       Себастьян пренебрежительно фыркнул, кое-как опускаясь на стул.       — Лучше тебе не употреблять это слово, «старый». Ты можешь очень пожалеть.       Себастьян знал, что он уже не такой прыткий, как Джозеф, и уж точно не такой изящный, как Кидман на ее высоких каблуках (сколько штрафов она получила? штук двадцать?), и все же это не мешало ему быть достаточно грозным, чтобы у офицеров в участке яйца поджимались. Он все еще помнил тот случай, когда заставил паренька двадцати пяти лет намочить штаны во время допроса.       Пока они обедали, Себастьян спрашивал Кидман о работе: как продвигается дело, что нового в участке, когда шеф раздобреет и пустит его хотя бы за документацию. Удивительно, но дела шли отлично. Джозеф готовился к экзаменам на повышение. Он был самым любимым детективом в участке, и в этом его поддерживали все коллеги. Себастьян не мог быть рядом с ним, что делало его хреновым наставником и другом, но Джули сказала, что Джозеф ждет его через две недели на корпоративную пьянку в честь повышения. В конце концов, детектив Ода никогда не сомневался в своих способностях.       — Как твое здоровье? — спросила она, наблюдая, как он осторожно разминает плечо.       — Неплохо, — ответил Себастьян. — Смерти моей не дождетесь.       — Всего неделя прошла после выписки, а он уже носится по дому, — добавила Майра. — Врач говорит, через две недели уже будет бегать, как раньше.       — Ага, — буркнул Себастьян.       — На тебе, как на собаке, — улыбнулась Джули. — Видимо, кто-то там к тебе расположен.       К трем часам она собралась домой. Лили висела на ней минут пять, не желая отпускать, и Себастьяну пришлось кое-как отлепить эту приставучую девчонку от любимой тети.       — Выздоравливай, Себ, — пожелала она.       — Не успеешь пожаловаться, что соскучилась, я уже буду на работе, — заверил он, открывая дверь.       На улице… шел снег. Себастьян замер, глядя на то, как с голубого солнечного неба спускались белые пушинки. Температура на улице была градусов двадцать пять, не меньше, но зеленая трава во дворе уже побелела. Кидман как ни в чем не бывало вышла на улицу и направилась к машине. Перед тем, как открыть дверь, она обернулась, чтобы помахать рукой, и нахмурилась.       — Себастьян, все в порядке?       Снежинки ложились ей на плечи и волосы.       — Да, все в норме, — прочистив горло, ответил он.       Кидман села в машину, крыша которой была покрыта тонким белым слоем, и выехала на пустую загородную дорогу. Себастьян смотрел ей вслед, наблюдая за снегом, пока сзади не подошла Майра. Она обвила руками его пояс и осторожно положила подбородок на плечо.       — Идем в дом?       — Да, — сказал Себастьян. — Идем.       Он закрыл дверь.