when the day met the night

ау, в котором мир представляется черно-белым, пока ты не встретишь своего соулмейта. ____________

      Все вокруг серое.       Ему не нужно привыкать к этому — как родился в черно-белом, так, видимо, и помрет, — но рассказы Билла и Стэна, улыбки Бена, когда он смотрит на садящееся Солнце, — «Это просто горящий чертов шар, в чем твоя проблема?» — и виноватые его же взгляды, когда Ричи возникает, — это все бесит. Это выводит из себя, это портит всю романтику этого цвета, — и что этот цвет такое вообще?       Доходит до того, что Ричи хочет не найти соулмейта, а увидеть краску, но ведь и дать кому-либо знать об этом нельзя — как это, он, Ричи Тозиер, хладнокровный балабол, да и завидует каким-то влюбленным дуракам?       Невозможно.       Их шестеро, и из всех только Ричи с Майком высиживают день за днем в черно-белой картинке, как на самых старых фотографиях, — это даже мнится парадоксом, ведь эти цвета, ровно как сепия, или ретро, — это все веет старостью, пахнет ветошью, — Ричи не хочет так пахнуть, он не хочет отставать от друзей.       Ричи не нравится устройство этого мира, оно заставляет Ричи спешить, оно заставляет его дергаться, завидовать и волноваться, разговаривать и спешить за знакомствами, — оно заставляет Ричи меняться. Ричи ненавидит меняться под давлением внешних факторов и, тем более, законов природы.       Над ним серое небо в день, когда они с гуляют на Пустоши, на серой Пустоши, освещенной серым светом серого светила, по серой «синеве» — Ричи не знает, что это такое, и не хочет (ложь) — плывут серые облака, и вода ручья серая-серая, — это все правильно.       Ему это привычно, хорошо, ему так и нужно, ему бы так и оставаться, ему бы не знать о возможности другого.       — Посмотрите на это, — кричит Бен, заставляя неудачников оборачиваться в недоумении: парень указывает пальцами наверх, в небо, куда-то под Солнце. — Радуга!       И его радость объяснима, она понятна, она должна быть понятна, на нее нет причин злиться, впрочем, ничто из этого не останавливает Ричи, когда тот злобно фыркает и отворачивается от «радуги», — сборища цветов, насколько он наслышан. Майк осторожно сжимает его плечо, но Тозиер сбрасывает эту руку почти тут же, даже не глядя, и лишь серо-коричневое пятно смущает.       Мелькнувшее рядом, оно не могло быть ни чем иным, нежели рукой Хэнлона, но это необычно.       Ричи любил необычное, но не серо-коричневое необычное. (Откуда он знает это слово, черт возьми?)       — Эй? Тут есть кто-нибудь?       Он оборачивается первым, потому что голос незнакомый, голос необычный, голос пускает необъяснимые мурашки по коже, — это неправильно, и неправильное Ричи ненавидит.       В паре метров от них стоит невысокий щуплый пацан, глаза круглые, в слезах, сам грязный и сжимает в руках ингалятор. И Тозиер бросается ему навстречу первый не из-за вечной спешки, скорости движений и мысли, не из-за того, что ему интересен этот мальчик, — просто его глаза, такие влажные, карие, и ему незнаком этот цвет, сколь незнакома и ломка в груди.       И когда он видит этот карий цвет его глаз, все стволы деревьев вокруг, футболка на Билле, волосы Бена, Майк, — оно все обретает свой собственный оттенок коричневого, и за этим цветом расползается видимый спектр.       Голос, который слышит Ричи, хриплый, идущий издалека, незнакомый ему, — тупой, замершей от испуга, шока и удивления, логикой ему удается узнать свои нотки в словах:       — Ты кто такой?       — П-помощь нужна? — Билл, видя растерянность друга, но не особо ее объясняя, бросается вперед, касается этого парня, но тот ровно так же не сосредоточен.       Его глаза такие большие, такие красивые, оленьи глаза в упор глядят на Ричи, рассматривают, — тот тоже рассматривает (такое грех не рассматривать), и это все необычно. Необычно-непонятно, необычно-неправильно, необычно-приятно, необычно пускает холодок по коже, который необычно злит и колет в груди, — плохой холодок. Тозиер готов променять все свои Голоса на этот холодок (ну, может, парочку оставил бы), потому что этого холодка он ждал слишком долго (не только поэтому).       — Эдди Каспбрак, — мальчик протягивает руку ему, не кому-либо другому: не Биллу, стоящему рядом, не Беверли, хлопотавшей вместе с Беном над царапинами новенького, не внимательному спокойному Майку, не осторожному Стэну, — ему.       Ричи сжимает запястья неведомой силой (счастьем). Он тянет руку вперед, и, когда касается чужой кожи, такой мягкой, прохладной, свежей, — запах хвойного мыла и лекарств ударяет в ноздри, глубоко оседая внутри, — сердце взрывается дважды, пропускает с десяток ударов, Тозиер шумно втягивает воздух ртом и бросается на Эдди, стягивая того в объятьях.       Ребята вокруг продолжают говорить, они настойчиво просят Ричи отцепиться от раненного с надеждой осмотреть его, оказать первую помощь, но ни одному из обнимающихся, кажется, этого не нужно. Тозиер в первый раз в жизни готов упасть кому-то на шею, не зная ни факта об этом человеке, — с цветом будто бы пришло старейшее знакомство, полное понимание как друг друга, так и всего, абсолютно всего окружающего.       — Глаза красивые, — шепчет балабол, лишь через мгновение понимая, что ляпнул, — смущается. Неудачники вокруг замирают на мгновение, и Ричи использует его: падает на колени, приподнимая руку вверх, как какой-нибудь рыцарь, нашедший свою принцессу, — щеки пылают, но это уже вписывается; глаза горят огнем, и ему безумно хорошо.       Футболка у Эдди бежевая, а шорты красные, и Солнце за его головой пламенно-оранжевое.       — Ричи Тозиер, солнышко, — и так сладко подмигивает.       — Не зови меня так, — тут же откликается Каспбрак, и он тоже говорит сладко, и его сладость другая, терпкая, и это так прекрасно, — они разные.       Разные, но именно цвет его глаз парень увидел первым, именно цвет этих дурацких, очень-очень красивых, глаз напротив вызвал замешательство, — заставил удивиться, заставил окликать Пустошь в поисках того самого, заставил краснеть, заставил потерять самообладание, — Ричи не против. Эдди рад.       В какой-то момент Тозиер рассуждать устает, и раз уж никто (кажется) не стремится разбавлять тишину, он с ног поднимается, внимательно осматривает лицо Эдди, и только после глубоко, сорвано, неожиданно, бестактно, но так чертовски правильно целует его, — неудачники охают, Эдди замирает в удивлении, легком шоке, а через мгновение отвечает, и Стэну с Биллом остается лишь закашляться, пряча смех, а Бену с Беверли довольно улыбаться, — Майк тоже радуется за Ричи.       Правда, именно Майк идиллию и ломает:       — Эй, ребят?       — Мне показалось, что он в шоке! Никто не может так долго молчать, отвечаю, Майки, вот я его и пытался вытащить из паники, честно! Конечно, как не впасть в панику от моего вида, ха? До этого, небось, только с мамкой своей целовался?       И он смотрит на Эдди, и Эдди в недоумении, но все смеются, и это становится правильно.       Это, наконец, становится правильно не только для четверых из них, но и для Ричи, и для новоприбывшего Эдди, которого, конечно, тут же принимают в компанию (даже без каких-либо оговорок с чьей-либо стороны: все хорошо, все правильно, так и должно быть), — и даже для Майка: раз уж балабол Тозиер справился с задачкой природы, то и ему обязательно удастся.       Все становится еще на десяток процентов лучше.