when the day met the night

      Ричард Тозиер, известный как Ричи, балабол или мастер тысячи Голосов, смеющийся и так ярко улыбающийся на улицах, блистающий своими талантами в студии и университете, каждый вечер приходит домой, дрожащими пальцами вставляя ключ в отверстие, и — поворот, второй; дверь открывается, — попадает в привычную, опасную, тихую темноту, — она ждет его, словно дикий раненный зверь, которого приручить не удается, но который не справляется без Тозиера.       Эта темнота кусает его за плечи, заставляет глаза слезиться, а губы растягиваться в вынужденной улыбке, — он должен был улыбаться на улицах ради репутации, а здесь — ради темноты.       И этой темноте он нравится.       Она обнимает его, и по спине бегут мурашки; она смотрит на него уличными огнями ночного города, и ему хочется лечь на ледяной деревянный пол и наблюдать за этими светлячками, будто они и были звездами; она пахнет таблетками, хвоей и дегтем, последним совсем немного, легко, практически неощутимо, но Ричи знает эти запахи, он к ним привык, как ко второй шкуре, и он по-настоящему стремится сюда каждый вечер,       (не только из-за страха)       чтобы вновь чувствовать и держать его в руках.       — Ричи? — Шепот слабый, дрожащий — отголосок бывшего сильного голоса — грустными нотами раздается в глухой тишине, и Тозиер не может не улыбаться сорвано, радостно, не может не сбрасывать с ног обувь, бросая куртку посреди коридора, устремляясь в глубину, навстречу голосу:       — А что, мамку свою ждал? — И ухмыляясь так самонадеянно, он вбегает в спальню и ловит Эдди, своего маленького, хрупкого мальчика, в объятья. — Сегодня в порядке?       Темнота не разрешает ему включать свет, тишина редко разрешает ему шуметь, но Ричи и не против — ему вряд ли подобное вообще нужно, когда вокруг эти волшебные звездочки, когда здесь он, когда сварить горячий чай с медом можно и под приглушенные улыбки с теплыми разговорами, — Тозиер привык, и он не стремился ничего менять. Ему лишь бы одного добиться: пускай его темнота выздоровеет.       Пускай Каспбрак вновь загорится, пусть засияет, — но пока мальчик, слабыми пальцами цепляясь за футболки и клетчатые рубашки, вновь и вновь отдается чужим сильным рукам, позволяя творить с собой невообразимые вещи: бегать пальцами по спине, такими ледяными, задевать соски, слабо царапать ключицы, — Эдди очень просит Ричи быть настоящим, и Тозиер не знает другого пути, кроме как целовать любовника так отчаянно, глубоко, мокро; так болезненно по-настоящему.       — Все супер, веришь?       Ричи улыбается слабо, нерешительно, Ричи легонько отстраняется и нежно берет Эдди за руки, поднося те ближе к глазам, бежит подушечками пальцев по запястьям, стараясь касаться как можно более воздушно, а после наклоняется едва-едва и по очереди прозрачно их целует.       Каспбрак всхлипывает, но не отбирает рук.       — Я… Я не думал, м-мне, мне, правда, неудобно, пожалуйста, Ричи, п-прости, — третьим поцелуем Тозиер впивается в чужие губы, прикусывая их, и легонько оттягивая на себя нижнюю; позволяет себе пробежаться языком по нёбу партнера, славливая тихий-тихий стон.       — Не надо, понял? Не извиняйся передо мной, вообще не перед кем не извиняйся — не заслужили. Это все, — Ричи на мгновение прерывается, теряясь в словах, но умело заполняет паузу слабым поцелуем. — Это все только твое, хорошо?       — Прости.       Тозиер качает головой, но целует снова, и Эдди не говорит больше ни одного отличного от извинений слова.       Каспбрак впервые коснулся лезвий лет в шестнадцать, потому что тогда это было       (определенно, только казалось)       интересным, и у всех его друзей было что-то особенное, а он будто бы выделялся. Тогда он бросил из-за Ричи: они начали встречаться, Тозиер услышал про подобную привычку, отучивал, злился, очень долго и сильно злился, но отучил.       Все было нормально. Черт возьми, все было хорошо, пока, спустя целых четыре года, Эдди не сорвался снова.       Тозиер никогда не спрашивал, почему, — ему хватало истерик парня, чтобы узнавать причины, — лишь обнимал, держал крепко в скорой, и после ни на шаг не отступал в период реабилитации. Если тот месяц можно было так назвать, ведь, стоило Каспбраку выбраться из больницы, тот лишь забился в темноту квартиры, никогда не вылезая из нее наружу: Ричи был единственным, кому дозволено забираться к Эдди под кожу, единственным, кому Эдди доверял и кого мог допустить рядом.       И он хватался за Тозиера как никогда отчаянно.       Ричи целует его в губы; опускаясь ниже, легкими поцелуями очерчивает линию подбородка, впивается губами в шею, нежно прикусывая сливочную кожу; и едва касаясь зубами ключиц, он тут же извиняется сладким влажным языком. Эдди забирается пальцами тому в волосы, слабо сжимает, и лишь тянет, тянет наверх, моля перестать:       — Р-Ричи, эй, давай… давай, не будем.       Тозиер смотрит ему в глаза. Каспбрак плачет, сам того не чувствуя, и он выглядит таким слабым, таким чувствительным, таким невероятно хрупким, — Ричи прижимается к чужой груди, крепче обнимая мальчика.       Ричи поднимает его на руки, потому что с Эдди это не сложно — Эдди весит от силы сотню фунтов, и это плохо, это неправильно, но он ест, а остальное, по словам врачей, — посттравматический синдром; Ричи ничего не может сделать, и бессилие съедает его.       Опускает парня на кровать, целует в лоб; отстраняется, но чужие руки хватают за шею так цепко.       — Эдди?       — Останься, пожалуйста.       И его голос всегда такой извиняющийся: так никогда не было до несчастного случая, так никогда не было раньше, и это лишь иногда проходит сейчас. Иногда Эдди даже улыбается, очень редко — смеется.       У Ричи не получается его спасти, но он очень, очень старается.       Ричард Тозиер улыбается и сглатывает слезы, опускаясь в кровать рядом со своей темнотой, он стягивает его руками, крепко прижимая к себе за талию, он накрывает их одеялом, и звезды светят им из-за закрытых занавесок на окнах. Ричард Тозиер утыкается в макушку, мягкую и пахнущую отчетливо дегтем, и кусает губы в попытках сдержать рыдания, пока гладит Эдди по спине. Эдди, зарывшегося носом ему в шею, и, кажется, только так чувствующего себя в порядке и дома.       Каждый вечер в квартире темнота поджидает Ричи Тозиера, но тот в эту темноту ступает с уверенностью и удовольствием, с надеждой, что ему когда-нибудь обязательно все удастся исправить.