when the day met the night

ау, где человек с рождения знает вкус кожи своего соулмейта. ____________

      Тишину глушит хриплый гортанный кашель, и Ричи сплевывает кровь на асфальт. Глаза горят всё так же дерзко-отчаянно, а стоит ему лишь вскинуть голову на Эдди, как рот тянется в наглую, болезненную улыбку. Кожа губ саднит и ноет, — нежная, темно-розовая, она отдает солью и карамелью — этот вкус у Тозиера бежит по венам, и ему бы все хорошо, да только раны, обливаемые словно морской водой, жжет до слез.       — Я смотрю, — Ричи заходится в кашле, — Ты даже драться толком не умеешь, Эдди-спагетти. — Он смеется грязно, злобно, но слишком громко (подозрительно громко):       — Уверен, что мамочка не против твоих игр здесь? — Ухмылка обнажает белые зубы, и Ричи, собирая себя в руки, пошатываясь, в очередной раз поднимается с земли, не смея сводить с Каспбрака глаз.       — Замолчи, замолчи, замолчи сейчас же, Тозиер! — Эдди страшно видеть его на земле, страшно видеть кровь на своих руках, страшно видеть ее и у ног друга (все же было хорошо, все же определенно точно было когда-то хорошо, почему это происходит?), и страх во рту отдает коричной горечью. Это словно самый изысканный вид табака, это как кофе, которое пили взрослые, это точно жженный материнский сахар, — это непонятный ему вкус, привычный и гадкий — теперь в сотни и тысячи раз хуже; ах, если бы он только знал заранее.       И страшнее всего ему из-за того, что он не собирался бить Ричи — он просто оттолкнул его, толкнул одним-единственным ударом — видимо, просто не рассчитал силы, — но все остальное было случайностью.       Если бы только не этот вкус, этот омерзительный горький привкус, оставшийся на губах, — все могло бы, могло бы обернуться лучше.       — Педик, — выбрасывает слово дрожащим, неуверенным голосом, но сколько в нем злости — Эдди клеймит это проклятием. Ричи снова горько громко смеется - будто бы в первый раз.       — Не притворяйся, будто это только из-за меня, — шипит ему Тозиер; в груди все рвется тугой карамельной болью — она по цвету как золото. Плавленный пузырящийся металл, прожигающий все на своем пути, — Эдди ведь золотой мальчик.       В конце концов, они оба могли догадаться, ведь не то, что бы это было чем-нибудь сверхъестественным.       Так много времени в компании друг друга не проводил никто из неудачников. Билл когда-то пытался с Беверли, Бэн с ней же, после было время, когда Стэн тусовался с Дэнбро, но причина этому никому не была известна. Суть: такого количество часов наедине сейчас не было ни у кого, кроме них. Ровно как не было и такого количество общих историй, секретов, чужих и собственных, слез и улыбок, — такого количество эмоций тоже ни у кого не было. Возможно, влюбиться просто было слишком просто.       И, если честно, Ричи было все равно. Ричи по-своему любил Эдди другом, и ровно так же сильно готов был любить «своим», но, видимо, в планы Каспбрака никогда не входило становиться чьим-либо «своим», особенно пацана, особенно — Ричи Тозиера.       Сейчас же Ричи казалось, что дело в страхе.       Эдди же был в этом уверен.       — Да я никогда бы даже не подумал о подобном, ты, извращенец! — Кричит он, снова и снова отрицая очевидный факт: конечно, это пустой глупый страх. Ведь вкус корицы был на чужих губах, когда Эдди коснулся их — когда эти губы, губы, не он, он ведь не стал бы, он правильный, он хороший… Эти губы коснулись его, и Эдди не оттолкнул сразу же едва ли из-за удовлетворения — шок. Обида. Злость. Отчаянная горечь.       Еще честнее: он, наверное, готов был мириться и с пропащей корицей, если бы не встретил узнавание в глазах Тозиера.       Если бы не увидел там такого количества радости, — неужели, неужели он действительно готов был принять Эдди так близко из-за тупого устройства мира?       Ричи насмешливо хмыкает снова. С каждым смешком все больнее, и соль все резче, но он не сдается, — нет, упаси Господь, здесь ему ни за что нельзя сдаваться, это же Эдди.       Опуская всю нежность, испытываемую Тозиером к другу, он не хотел его терять. И если бы сейчас отступил, вызвал бы жалость, а ощущать, как твой лучший друг тебя жалеет — что может быть хуже? Он горько ухмыляется, потому что уверен: Эдди запросто ответит на этот вопрос сейчас.       — Что, не понравилось целоваться, Эдс?       — Не смей так называть меня, — рвется Каспбрак, а потом затихает — на долю секунды. Этого хватает, чтобы все возможные хорошие концовки проигрались в голове Тозиера и разбились следующими словами. — Не понравилось общаться с тобой, Балабол.       У Ричи в груди сжимает все атомным взрывом, он вскакивает на ноги подозрительно спешно, приближается к Эдди на шаг (тот увиливает), ускоряется и ловит его за рукав.       Разворачивает к себе лицом, потому что нуждается в чужих теплых глазах (когда-то теплых, — важно).       — Хочешь, закончим?       И он позволяет себе на мгновение испытать наслаждение, когда замечает в этих глазах слезы, — истинная соленая карамель, — а дальше остается только не упасть перед Каспбраком, прося прощения, и не начать слизывать эти мелкие серебристые капли.       Эдди бьет первым и первым ломается. Ричи первым целует.       Ричи сделает все, чтобы Эдди, который так сильно боится призраков, чувствовал себя в порядке. Наверное, все.       В груди у Ричи огнем горит незнакомая боль, потому что Эдди из-за него плачет.       — Прекрати, Тозиер, немедленно прекрати… — шепот сорванный, болезненный, шепот дрожит, потому что Каспбраку ровно настолько же больно отказываться от Ричи, как тому это наблюдать.       И Тозиер все сильнее хочет его обнять; обещает себе — ни за что не касаться Эдди, пока тот не признает сам, что этого хочет.       — Я могу представить, что этого не было, Эдди-спагетти. Уверен, что сам справишься? — Он вскидывает на себя коричные глаза за подбородок, облизывает губы, а после огибает парня. Молча, не произнеся более ни слова — его вкус все еще играет на языке, но это ничего не значит.       Он слышит, что Каспбрак все-таки начинает плакать; не оборачивается назад, потому что это (сжимает зубы) ничего не значит.