when the day met the night

      Шоу-бизнес мог слыть чем угодно, но его истинную сущность знали лишь те, кто непосредственно являлся его частью. Внутренности, каждый орган, каждый гниющий, вонючий, грязный секрет, выделяемый этим дважды мертвым органом, — все это было по-настоящему доступно зрению лишь человека, находящегося внутри.       Например, ораторы (в число которых входили солисты, артисты, иногда — поэты) обязательно пили, пили жестоко, сильно, напивались до горящих звезд над головами, напивались смертельно опасно и сильно. А творцам (тем же поэтам, писателям, музыкантам, иногда — сценаристам), всем им было не обойтись без должной степени наркотической поддержки. Конечно, там это называлось иначе. Естественно, справки были у всех, мол, да, ему можно, да, профилактические цели, да, пол таблетки в неделю, — они закидывались по дюжине за вечер. Ходил слух, будто чем больше, тем качественнее работа.       Ричард Тозиер слухам не верил, но он глушил боль антидепрессантами еще до первого опыта в шоу-бизнесе, а уж на первых ступенях к пьедисталу не мог не коснуться колес, зато (со знающими спорить было отчаянно бесполезно) пел он лучше всех.       Красивый, с острыми скулами, мраморной кожей и графитными темными вьющимися лохмами, он был божественно красив; он великолепно говорил, сочинял, играл на гитаре, пианино и скрипке, и главное, снова, — пел. Ричард Тозиер знал, куда бить, умел задевать сердца, души и даже особенно острые умы, — он знал достаточно много и еще больше пережил, и его песни были слишком хороши, слишком живы. Продирались слишком глубоко под кожу, ледяными пальцами пережимая вены.       По вечерам Ричард Тозиер приползал домой и становился Ричи, разбитым маленьким мальчиком, ровно девятнадцати лет, так и не сумевшим забыть оглушительной новости, обрушенной жестоко, уверенно и безжалостно на его юную, безрассудную голову матерью лучшего друга.       Ричард Тозиер заделался одной из знаменитейших звезд шоу-бизнеса, а Эдди Каспбрак был мертв.       Дома темно и никогда не горит свет, потому что освещать нечего. Синяки под глазами не видны, ведь сразу за ставшим обязательным макияжем Ричи стягивает линзы, возвращая себе хотя бы физическую слепоту к окружающему его миру.       И следующей жизненно необходимой процедурой идет не еда, или помытая голова, или, скажем, чистые окна, — Тозиер бредет в спальню, лезет наощупь в ящик тумбочки и вытаскивает горсть белых кругляшек-таблеток. Ему даже наплевать, что он глотает.       Дальше грудь сжимают рыдания, молчаливые, тихие, — они — просто болезненные спазмы, и мальчик старается не обращать ни капли внимания на них. В конце концов, привыкнуть он был вынужден, а держаться дальше — дело принципа. И может, данного давным-давно слова. ***       — Обещай остаться.       Солнечный свет теплый, и лучи, падая, казалось, под каждым существующим углом, приятно освещали молодых юношей, валяющихся посреди огромного желтого поля. Эдди говорил, что это были какие-то замысловатые целебные травы, но Ричи по-простецки звал их одуванчиками. Носы у ребят были желтые-желтые, в руках они сжимали пальцы друг друга, а на макушке каждого — спасибо Эдди — красовалась отчаянная солнечная корона из этих же пахучих цветов.       Они провалялись здесь целый день, практически с рассвета, и в течение каждого часа вместе целовались, смеялись и постоянно держались за руки. Эдди был немного страннее обычного, но Ричи ему все всегда прощал, ровно как и эту, очередную, странность.       — Что за глупости, Эдс? — Тозиер косит на него темные глаза, плотно упрятанные за ткань линз, и улыбается немного растерянно, не в силах понять Каспбрака — это иногда раздражало, но Ричи очень пытался вникать дальше. — Где остаться?       — Пообещай мне быть здесь, Ричи, это чрезвычайно важно.       И в итоге Ричи, кажется, почти понимает, потому что глаза становятся серьезнее, он хмурится, но кивает.       — Ради твоей мамки, крошка, хоть навечно, — и Эдди, кажется, остается удовлетворен ответом, потому что до полуночи они снова смеются, а ночью считают звезды: Каспбрак бесшумно глотает слова парня, досканально знающего все северное полушарие. ***       Приходил в себя он чаще всего на полу, изнеможенный, невыспавшийся, с пустынной сухостью во рту, но каждый раз живой. Щеки влажные и соленые, голос сорван, и один черт знает, как действительно влияла на него очередная галлюцинация.       Ричард Тозиер питался плохо, жажду заливал алкоголем, в уличных карих огнях видел родные глаза и бездумно хранил фотографии, на которых они были вместе. Местами — все неудачники, а на других снимках — лишь они вдвоем, и эти воспоминания, овеществленные, важные, больные, но необходимые, — они были ему дороже всего.       И когда становилось совсем плохо, он обязательно тянулся к ним.       Тозиер соскребал себя с грязного пола, бездумно водил руками по стенам, вслепую продвигаясь к полкам, а там искал пальцами, чувствительными, длинными, тонкими и замечательно знающими расположение каждой вещи первого назначения в этой квартире, искал, исследовал дерево в поисках тех пленок. В его ситуации не было даже необходимости действительно видеть изображения — Ричард знал каждую из них наизусть, знал, что на темной небо и чужие глаза, а на красно-оранжевой — костер и последний летний вечер. ***       Мальчишкой, он вскидывает кучерявую голову, чуть свешивая её набок, так, чтобы была возможность видеть Билла из-за плеча Эдди. Денбро, как и обычно в последние несколько месяцев, находился едва за гранью приличного расстояния между ним и Стэном, чуть ощутимо соприкасаясь с ним пальцами, — сперва это заставляло Тозиера смеяться и шутить, но со временем все привыкли.       Сейчас же Ричи крепко прижимал к себе Каспбрака за талию, не отпуская того прочь от себя ни на шажочек, а сам активно препирался с Биллом.       — Ты не можешь утверждать, что мы все разъедемся после школы.       — Т-т-так и б-будет, Балабол, — грустно хмурится практически на каждый довод длинный, высокий парень — некогда лидер их «неудачников». — Мы разъед-демся, а п-потом даже не всп-п-помним друг о друге.       — Из твоих уст звучит только тоскливее.       Они смеются, и на какое-то время неприятная тема исчезает, заполняясь теплом от огня, воплями, когда тот плевался искрами, и бесконечным уютом компании: Эдди обнимал ладони Тозиера, прижимая их груди, Беверли считала звездочки, облокотившись на колени Бена, а Майк то и дело щелкал их из моментальной камеры.       Ричи тогда достался единственный снимок, но они с Эдди улыбались на нем как никогда естественно, искры стремились к небу, притворяясь звездами, и момент абсолютного счастья навсегда оказался запечатлен на пленке. ***       Последнего счастья, — зло хохочет голова.       Учебный год начинался с новости о том, что Каспбраки переехали, переданной устами Стэна. После уроков его нашла миссис Каспбрак и передала две новость и кусок бумаги; «он мертв», — она сказала, и Ричард слышал эти слова громче голоса самого любовника двадцать четыре на семь каждый день с того дня. А бумажка, которую она молчаливо сунула в запотевшие, ледяные ладони Тозиера, дрожащие и абсолютно бесчувственные, содержала сорванный, скачущий (рядом с обычным круглым и спокойным) почерк, рассказывающий, что это не его вина, что все под контролем, что Ричи обещал, что все будет в порядке, что он справится, — рассказывающий всякую чушь.       Ричард как сейчас помнил, что сначала злился. Злился, бил кулаками о стены, не плакал, не кричал под окнами, не срывался в ночные истерики, — исключительно злился, и это было переносимо.       На следующей неделе он оформил документы на окончание экстерном, через одну — отписал экзамены, и уехал, пока прием на зимнее полугодие в колледжи не закончился.       Уехал, бросая позади все, но самого важного найти он уже не мог, поэтому грустно, вообще-то, не было.       Грустно и больно было сейчас, вспоминая это, а Ричард не мог не вспоминать, — слезы текли по щекам, и это жалко, слабые пальцы не в силах были удержать снимки на руках, и те сыпались на пол грозными щелчками; Тозиер лишь отворачивался на другой бок, бездумно пялясь в стену, и с каждым чертовым мгновением не становилось легче — в груди давило, в голове кричала миссис Каспбрак, а Эдди не было нигде.       Эдди приходил только в наркотических трипах.       Рука непроизвольно тянется за очередной дозой, и Тозиер забрасывается еще полудюжиной таблеток, откидываясь назад с громким выдохом облегчения. ***       Эдди обнимает его почти заботливо.       Эдди шепчет ему на уши, что все хорошо, что он снова здесь, пока перебирает нежными пальцами перепутанные волосы.       Ричи плачет у него на руках, осознавая не головой, что это — не воспоминания. Он помнил все и все видел по десятку раз сверху реальности; этого никогда не было.       — Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, — рвется из темного рта, пока Каспбрак лишь крепче сжимает его в объятиях, Эдди будто бы идеально знает, что именно так отчаянно необходимо Ричи сейчас. Эдди целует его, придерживая руками за скулы, а после наклоняется к самым ушам, и Тозиеру чудится, что он слышит шепот.       — Ты обещал быть в порядке.       Ричи Тозиер едва ощутимо покачивается на месте, наслаждаясь невероятно ярким и самым реальным за последние несколько лет видением.       Ему отчего-то кажется, что это его первый и последний шанс, что если он сейчас не сделает чего-нибудь, что заставило бы Эдди остаться, то не сделает никогда, и он не мог — ни за что не мог — позволить этому произойти.       Он поднимает влажные раздраженные глаза, впиваясь ими ровнехонько во взгляд Каспбрака.       — Обещай мне остаться, — шепчет он, и Эдди улыбается, совсем как тогда, совсем как несколько лет назад, — улыбается, и прижимает Ричи к себе, успокаивающе поглаживая по спине.       — Хорошо. ***       Белая роза падает вниз, бледная рука сжимает в пальцах ингалятор. Нью-Йорк большой город и он скорбит, а человек вынужден держаться в тени капюшона на протяжении всего времени здесь — человека не должны узнать.