when the day met the night

люди с кошмарной отметиной от пощечины курят, дерутся и плачут на детских площадках. © крис аивер

      Богдан держит Берту за руку, они целуются осторожно и показушно; девочка с победным огнем в глазах глядит на парня, а тот старается выглядеть обычно. Семён смотрит на них внимательно, прямо, а сам стоит, прислонившись к обплёванной стене и сложив руки на груди. Урисовский не был до конца уверен, зачем и почему его позвали сегодня с ними: видимо, Богдан таки умел держать рот на замке. В голове у кудрявого все еще мелькает чужой такой виноватый, удивленный и с горчинкой (черт возьми) отвращения зеленоватый взгляд Дензела.       Как же легко было упасть в чужих глазах, как же тяжело было слушать чужие мятые слова. Они, словно зацелованные морозом губы, рваные, саднящие, чаще сладкие — облитые кремом или гигиенической помадой. «Я не п-по мальчикам, Урис-с-совский», — Семён кривится себе под нос с бессильной злостью, снова и снова прокручивая в ушах вчерашний разговор, и лишь надеется, что Рома придет. Гадкое, темное любопытство не могло не интересоваться: а почему Богдан вдруг согласился встречаться с Бертой? Он не хотел злословить, но ведь о её прошлом знал каждый из неудачников. Не назло же ему, да? Не сравнивал же он Семёна со шлюхой?       — Вечер в хату, господа хорошие!       Как всегда жизнерадостный, — мычит про себя Семён невольно улыбаясь на голос Романа. Он не видит его еще, но стоит оттолкнуться от стены, дружелюбно оборачиваясь, как парень невольно охает:       — Боже, Тозиеров, что с лицом?       Тот чуть ли не весь покрыт ссадинами и синяками: одна красуется на левой скуле, а выше едва заплывший глаз за очками; за темно-зелеными очками с круглыми стеклами. Губа разорвана, ее украшает пластырь и бесстыжая улыбка. Пальцы одной руки неумело обмотаны бинтом, а на второй розовеет несколько пластырей. Одна из ранок на костяшках кровоточит — видимо, кто-то недавно сорвал едва подсохшую корочку.       — Нравлюсь?       — Д-д-договорился, да? — улыбается Богдан, отлипая от Берты; Рома поворачивается к ним, проницательно отмечая настроение Дензела. Тянет разбитые губы в насмешливой улыбке и по-доброму огрызается:       — Доигрался? — а подмигивает так, будто не догадывается, черт с ним, — что-то знает. — Привет, Берта. Семён, — шуточно салютует обоим, опускаясь на скамью рядом с ребятами; и они снова молчат.       Маршалова то и дело шепчет что-то чрезмерно сладкое на уши Богдану — по нему понятно: улыбается деланно, но глаза пустые и даже немного недовольные, — Рома думает, что раздраженные.       Семён не прекращает пялиться то на сладчайшую парочку крайне обиженно, то сочувствующе-заинтересованно на Тозиерова, и тот в какой-то момент все-таки не выдерживает.       — Вау, Урисовский, так даже твоя мамка не напрягалась.       Шутка привычная, совершенно не острая, но могла бы показаться обидной; показалась бы любому, но никогда неудачникам.       Семён, правда, не спешит реагировать. Богдан молча отворачивается. Рома подметил бы это, но тут во двор выбегает Эдик; глядит то ли загнанно, то ли неловко, на Романа не смотрит совершенно, максимально выразительно огибая его глазами.       — Мог бы еще дольше, — хмыкает Берта и так отчаянно крепко хватает своего (глаза кусачие и холодные) парня за руку. Каспбраков косится без особого энтузиазма на эти их новые отношения, все еще не смотрит на Рому и подбегает к Урисовскому с легкой улыбкой. Сам Тозиеров глотает тяжело, на Эда глядит так откровенно, но одновременно кажется, будто бы ему ни за что нельзя даже в его сторону смотреть.       — Так чё, Сёма? Телка не дала?       — Отъебись, пожалуйста.       — Во всей красе, как обычно. Даже близким друзьям не расскажешь, мужик?       Урисовский кидает на него свой самый злой взгляд, и Рома склабится, раскидываясь на скамейке.       — С-снова догов-вориться не б-б-боишься? — Богдан улыбается (впервые за этот час, — думает Семён) и смотрит на Тозиерова как-то задорно и весело, почти подначивает.       — О, дружище, мне уже ничего не страшно! — Рома гогочет, не сводя взгляда с Эдика; а тот такой молчаливый. Такой неприступный, такой уязвленный; Дензелу хватило сил и чести, блять, все замять, а Каспбраков, милый маленький Эддичка, с этим, конечно, никогда бы не справился. Рома должен был бы знать, — горько хмыкает.       — Чё, помолчать собрались? Может, хоть в магаз сгоняем, а, Сём? — слегка сорванно повышает голос, оборачиваясь на кудрявого, как на самого позитивного, приятного глазу, нейтрального, черт возьми. Семён молчит. Рома выуживает из-за уха чуть примятую сигарету, Эдик под нос фыркает «педик хренов», и Тозиеров не может не выронить белесую ядовитую палочку вмиг задрожавшими пальцами.       — Тебе б заткнуться, Эдс.       — О, мне? Конечно, но сначала напомни: а с чего мне слушать такого, как ты?       — Ого, уже забыл? Мы с тобой типа блядские лучшие друзья, Эддичка. Или уже не помнишь?       — Тебе кулаками все из головы выбили?       — Это ли выбивали, а?       Каспбраков, мгновение назад чистый и спокойный, уже искрится яростью, бесконтрольной злобой и презрением, а Рома смотрит на него раненым волком, источая чистейшие боль с отчаянием. Семён прикусывает язык, понимая, Берта взволнованно наблюдает за ними, готовая в любой момент ринуться разнимать, а Богдан… молчит. Она легонько поддевает его:       — Может, поможешь? — но тихий, тихий шепот будто бы проходит мимо. Семён не произносит ни слова, но даже не пытается скрывать, что подслушивает.       — Мне почем знать, — наконец, пожимает плечами Эд. Он недоволен, он выглядит недовольным, но отчего-то все равно подозревает, что Рома ничего не скажет. Не скажет ведь? Ему не выгодно.       А у Ромы не выгода. У Ромы в груди черная дыра и горло сжимает едкой болью; он не сводит глаз с Каспбракова еще буквально мгновение, а после поджигает поднятую сигарету дрожащими пальцами. Затягивается. Замирает и выдыхает горячий неровный клуб пара.       — Заебись, теперь ты и причины назвать не можешь. — Выдает негромко, и все замирают; даже сам Эд сглатывает, замораживая воздух в груди. — Я знаю! Может, просто не во мне дело?       — На что это ты намекаешь?       Это звучало бы как часть ссоры, как обиженный тон, как оскорбленные слова ни за что унижаемого мальчика, это звучало бы правильно, не сорвись голос Каспбракова на чистый писклявый фальцет. Роман не смеет смеяться, но насмешливо фыркает, и делает это громко, мол, «посмотри, я влюблен, я люблю тебя, блять, но ты та еще сука». Тозиеров поднимается со скамьи, глубоко затягивается ядовитым дымом и подплывает к Эду, будто бы в страшном сне, словно не по-настоящему (оба знают, насколько реально и как опасно), замирает неприлично близко, неуважительно близко, неправильно близко и зло выдыхает, наплевав на астму и правила поведения, а Эдди так и хочется рвануть назад, но позади только стена, и приходится собираться с силами, приходится бороться с желанием снова набить этому безбожному придурку морду, приходится терпеть.       — Отойди от меня, педик, — он шепчет так тихо, что даже сам Рома едва слышит, но этого хватает, чтобы он горько расхохотался в лицо Каспбраковому, в лицо бывшему другу, в лицо… кому, блять? Они переспали несколько раз, они целовались только когда Эдди был сильно-сильно пьян, а стоило Тозиерову произнести то, о чем они и так оба давно знали, как Эдс тут же рванул на сторону «правильных».       — Трус.       — Ром, — негромко вмешивается Семён за мгновение до того, как сам Рома въезжает кулаком по стене так близко к Каспбраковскому лицу, — Эй, Рома, хватит! — Он цепляет его ладонями за руки, держа крепко-крепко, но Тозиеров и не собирается бить. Он наклоняется к самым ушам презрительно кривящегося шокированного Эдика и шепчет грязными словами достаточно громко, чтобы тот боялся, но недостаточно, чтобы быть услышанными.       — Помнишь, как ты стонал подо мной, м? Как целовал, ты, конечно, забыл, тогда, может, как обвивался вокруг, рыдал и просил быть твоим? Свалишь на пьянство, а, трусишка? Такое, блять, не напивают, — плюет последними фразами громко, так, что Эдди, наконец, вздрагивает, а сам отходит, дерганно сбрасывая руки Урисовского. — О, Сём, моя очередь посылать тебя. Проваливай.       Он пытается держаться, он снова вдыхает дым с сигареты так глубоко, что чуть ли не давится, он жжет окурок о стену, размазывая грязный пепел, он бьет по ней кулаком в стремлении успокоиться, и не получается ничего.       Дензел закрывает глаза и отворачивается, Берта пытается сказать что-нибудь, но она слишком кукла и слишком боится, Каспбраков молчит и не смотрит, потому что ему и стыдно, и неприятно, и гадко-гадко-гадко, а щеки залил такой малиновый румянец, что любой бабушкин компот позавидует, и он ничего не может сделать.       Семён легонько касается рукой плеча Ромы, тянет на себя, чтобы тот обернулся и едва слышимо прошептал «я не могу здесь», и Урисовский кивает, соглашаясь, и ворчит негромко:       — Чё, действительно в магазин так сильно хочешь? — Тозиеров слабо, по-настоящему улыбается и по-дружески бьет парня по плечу.       — Ого, все-таки решили прислушаться, Ваше сиятельство, — и когда Семён опрашивает, кому чего принести, все отказываются, потому что догадываются, куда и почему они валят, потому что знают, что не хотят их возвращения и не должны заставлять их приходить обратно, потому что… Дензел с Эдди просто хотят забыть о произошедшем, а Берта просто не понимает, что происходит, и это все не укрывается от внимательных грустных глаз Урисовского, который кивает-кивает, а после прощается.       Они уходят вместе, потому что Роме отвратительно нужна помощь, а Семёну стыдно, что он предложил признаться, жалко, что он ошибся в друзьях, Семён, наверное, тоже бы принял успокаивающие объятья и пару таблеток; и сейчас Тозиеров отрицает свои слабости и громко ржет, они закупаются сигаретами и бухлом, а ночью Рома обязательно будет рыдать дрожащему Урисовскому в плечи, потому что иначе не получится.       Потому что они — лучшие друзья друг другу, но их возлюбленные — правилам общества.