when the day met the night

      Серая деревушка на самом краю страны, далекий север, Атлантический океан, ледяная вода и бесконечное небо. Ветер бьется колючими крыльями, траву гнет к земле, и природа такая дикая, — не странно, что здесь практически никто не живет. Странно, что Каспбраки на лето поехали именно сюда.       Эдди, с легким испугом и неприязнью разглядывая старые развалившиеся дома вокруг, едва припоминал слова матушки, пискляво вопящие «не волнуйся, Эддичка, морской воздух тебе на пользу, и ведь это только на лето!» и перездразнивающе кривился; да как могла она так говорить?       Только лето — это три чертовых месяца, только лето — это просидеть здесь в одиночестве самый лучший сезон года, когда Каспбрак мог развлекаться с друзьями, с Биллом и Стэном, с Беверли или Беном, да хоть с тем же Майком, — со всеми хорошо было, но только не здесь. Здесь был он, матушка, да полумертвый старичок, — здесь не было никого.       Эдди злобно пинает камешек, который тут же отскакивает ближе к обрыву — бродить по пляжу день и ночь было его единственным развлечением, — а после ускоряется, к краю почти подбегает, но там лишь замирает на самой-самой границе со страшной пучиной моря. Раскидывает руки в стороны, задирает голову к небу и всухую ноет. Вроде хочется закричать, тут же очень хочется сигануть вниз; но кто он такой, чтобы иметь смелости даже обдумать эти желания?       — Хочешь шагнуть? Ох, милашка, никто никогда не прыгал, а ты, правда, сделаешь это? Вот умора, я с таким удовольствием посмотрю!       Эдди дергается и разворачивается моментально. Голос этот, такой звонкий, приятный, текучий, принадлежит кудрявому мальчику, примерного одного с Каспбраком возраста, серому-серому, как и остальная деревня, и очень красивому. Эдди знает, что здесь нет детей, тем более его возраста, и его удивлению (и радости) нет конца, но страх бьется неприятной жилкой где-то под скулами.       Мальчик же улыбается во все тридцать два, сияет глазами, на редкость темно-серыми, спрятанными за очень необычными, даже смешными очками. У них толстые черные дужки, местами подклеенные скотчем, а одно из стеклышек едва заметно треснуло в уголке. Эдди тут же становится любопытно, не мешает ли то видеть.       — Кто ты такой?       — Так ты все-таки не прыгаешь? Весьма-весьма грустно. Я бы прыгнул, — замечает пацан, проходя вперед, огибая Эдди так близко, что тот мог бы почувствовать его дыхание, а после приближаясь к обрыву еще ближе, казалось бы, легкое дуновение ветра может сорвать его вниз. Но парня ничего не трогает, он оборачивается на нового знакомого и тут же громко восклицает. — Черт возьми, да я же и прыгнул! — А после задорно смеется, заставляя этим хохотом Эдди, находящемся в настоящем испуге, отступить еще на шаг в сторону. Тот невольно подмечает легкий свист в дыхании и тянется за ингалятором, но мальчик, кажется, подмечает и это.       — Тебе же рассказывали про прелести морского воздуха, дурачок. Пропусти его сквозь себя, — он оказывается слишком близко в мгновение ока, тычет ледяным пальцем в грудь Эдди и выдыхает пухлыми губами струю воздуха в чужой рот. — И станешь им. Легкость дыхания в подарок!       Каспбрак вздрагивает, глотает чужой ледяной гиблый запах, такой сладкий и непереносимый одновременно; этот серый страшный мальчик будто бы пахнет морской солью, Эдди, не веря своим мыслям, даже готов спорить, что на вкус пацан примерно таков же.       Несмотря на всю эту мнимую смелость, он отшатывается назад снова, чувствуя неожиданное приближение обрыва за спиной — как это могло получиться? Не он ведь стоял рядом с краем, когда они успели поменяться местами? Испуганный, Эдди кричит на существо:       — Не приближайся ко мне, чудовище! Я спросил, кто ты такой!       — Скучно с тобой, милый молодец, но раз уж ты настаиваешь: Ричи Тозиер, рад знакомству. Обитаю тут… порядочно, давно не встречал таких красавцев, познакомимся? Ах да, мы же уже знакомы! — и он выразительно смеется снова.       — Мне говорили, тут нет детей.       — Меня здесь и нет, Эдди Каспбрак, — неожиданно серьезно отвечает Ричи, но глаза все так же смеются. Глаза у него, несмотря на серость, все равно выразительные. Неожиданно, он слегка подается вперед к Эдди, нависая над тем. — Шаг назад — и тебя тоже не будет, чудо.       Полностью теряясь в понимании происходящего, в чужих глазах таких серых, в чужом соленом запахе и таком липком, настойчивом присутствии, таком ледяном тепле; Эдди вопит, жмурится и бежит прочь от берега, не останавливаясь, пока не доберется до дома.       Весь следующий день он максимально помогает матери по дому, разговаривая как можно меньше, а на послеследующий отправляется к полумертвому старичку, который оказывается полуслепым, полуглухим и практически сумасшедшим; но это не мешает Эдди задать ему огромное количество вопросов про некого Ричи Тозиера, странного улыбчивого пацана с серыми глазами. Старичок не спешит рассказывать, смеется долго и будто бы издевательски, но потом, заставив Каспбрака прополоть с полдюжины грядок и выпить противнейшего рода лимонад, все-таки рассказывает про своего внука-утопленника, дурака и задиру, мальчика, шагнувшего вниз с обрыва, мальчика, слишком любившего моря.       — Не мне судить, сынок, но ему всегда здесь было не по себе: общаться не с кем, работать не хотел, уехать за родителями не мог, вот и познакомился с океаном. Он разговаривает… Знаешь, и очень сладко разговаривает; на такие разговоры легко поддаться, вот внучок и поддался — убежал как-то утром «гулять» да так и не вернулся. Волнами на берег только очки и вынесло, — старичок косится на полку над столом, где, разбитые и подклеенные размокшим скотчем, стояли те самые очки новейшего знакомого. Эдди передергивает, но интерес перебивает все плохие ощущения. — Приходил к тебе, да? Ты осторожнее, ему ведь скучно здесь. Ему все еще скучно… Неугомонный малый! И тебя утащит, Эддичка, бес эдакий.       — Я не… Спасибо, мистер, вы очень мне помогли!       — Не гуляй по тому обрыву, сынок.       Он свято клянется не гулять, убегает из чужого полуразвалившегося дома и мчится к Ричи.       Бродит долго по камням, не смеет подходить слишком близко, но и не убегает — ждет. Ветер злобный бьет по бокам, задирает волосы, и в шоколадных глазах Эдди буянит придирчивая осторожность: не ступить лишний раз через границу дозволенного, не доиграться, не слушать Тозиера. В то же мгновение он очень хочет снова с ним увидеться, снова поговорить — тот зацепил его чем-то, как-то заставил почувствовать что-то и, напоследок, был единственным ребенком здесь и, по совместительству, единственным желанным собеседником. Пусть и был морским призраком.       — Можешь звать русалочкой, если хочешь, — вдруг откликается Ричи, будто бы имея какую-то сверхъестественную возможность чтения мыслей. Он сидит на самом краю, оперевшись на руки, отставленные назад, и глядит на Эдди снизу вверх, ухмыляясь загадочно и чуть насмешливо. — Вернулся-таки, блудный сын? Как тебе дедуля? Лимонад у него хороший, но пить не советую; нет, ты, конечно, уже выпил, но больше не стоит.       — Почему? — Эдди, сам того не отмечая, придвигается ближе и напряженно напрягается. Ричи склабится, но качает головой.       — Попробуешь снова — узнаешь, а пока — секрет!       И они молчат. У Каспбрака будто бы и есть вопросы, но он не задает их — боится. Кучерявый мальчик же смотрит ему ровнехонько в глаза и, кажется, умудряется глядеть в два одновременно; раньше Эдди это казалось невозможным, но сейчас это происходит на его глазах, — его мысли вдруг запинаются. Ему и призраки раньше казались невозможными.       Не контролируя себя, он подходит опасно близко к краю обрыва и едва наклоняется вперед, разглядывая дно.       — Было не больно, — шепот сладкий, шепот соблазняющий и шепот прямо у его ушей, ледяное липкое дыхание облизывает уши, а чужие невесомые руки будто бы обнимают за талию. Эдди страшно, но он не смеет вздрагивать — это слабость и это может заставить его сорваться, нечаянно и глупо, он не хочет кончить, как это парень. — А зря! Тут такие красоты… — Мечтательно тянет Ричи, крепче сжимая руки, и Каспбрак в какой-то момент почти чувствует чужие ладони. — А представляешь, как клево, когда приезжает кто-нибудь такой же, как ты? Нечасто, правда, нечасто это происходит, но я и за редкие события душу отдам.       Он затыкается на секунду, глубоко вдыхает запах лекарств с футболки Эдди, заставляя мурашки бежать по спине Каспбрака, а после смеется громко-громко, моментально оказываясь бок о бок рядом с собеседником.       — А души и нет! Видимо, отдал уже, — и хохочет.       Эдди сковывает холод и сырость, и его тянет куда-то, его тянет вниз, его тянет к этому болтливому пацану, он такой необычный, такой сладкий, такой кудрявый, такой (кажется, мысли становятся на повтор, ведь он уже слышал эту конкретную) — такой красивый.       Они сидят у обрыва весь день, и Эдди впервые с легкостью вдыхает океанский воздух, шире расставляя руки, представляя себя птицей, представляя себя свободным, а Ричи шутит, что свобода вот так вот близко (складывает пальцами щипотку, ухмыляясь) и ему нужно всего лишь податься ей на встречу, всего лишь ступить вперед! Каспбрак не слушает, но Каспбраку хорошо.       Вечером он теребит края пижамы, вспоминая, как почти почувствовал не только леденящее тепло, но и настоящее ощущение чужих мягких рук.       Они общаются все лето, Эдди умудряется влюбиться в этого безрассудного красивого мальчика, так громко смеющегося и так много говорящего, Эдди плевать, что он мертв и они расстанутся, наверное, навсегда, когда мамочка сообщит ему, что такси за ними приехало. В последний день он уходит с первыми лучами Солнца, устремляясь на последнее свидание с Ричи, но его нет. Его нет и когда бьет рассвет, и когда желтый шар полным кругом отражается на спокойной воде. Его нет, когда Солнце восходит в зенит, и его нет, когда Эдди лежит на краю, свесив руки и голову, и разговаривает с водой. Сам того не замечая, Каспбрак превращался в Ричи каждый день этого лета и сейчас находился в столь опасной близости от идеального повторения чужой судьбы, казалось, что точка невозврата была слишком близка, не хватало лишь крохотной детали, лишь маленького дополнения… Но Каспбрак не думал об этом, а потому не знал, какого именно.       В какой-то момент, устав и наговорившись вдоволь, он переворачивается на спину, закидывая голову назад и прикрывая глаза, чтобы Солнце не так отчаянно их слепило.       И только после этого чувствует теплые руки на своих щеках, чужой вес вдруг бесцеремонно давит на его узкие бедра, колючие ребра неудачного Питера Пэна упираются в его. Эдди стремится распахнуть глаза, удивленный и радостный встрече, как чужие пальцы падают на веки, не разрешая раскрывать их, и Каспбрак, неожиданно для себя, улыбается, поддерживая инициативу.       — Слышал, твоя мамка уезжать собирается. Нет, чудно, конечно, мне-то что? Пускай ползет, куда глаза глядят.       Он замолкает, не ожидая реакции (ведь пальцы другой руки лежат на губах Каспбрака), но словно раздумывая над чем-то. Может, над продолжением, может, над выходом из ситуации, может, вообще не думая, а просто наслаждаясь моментом, ситуацией, ветром, водой, воздухом, — чем угодно. Эдди же не мог не дивиться настоящему теплу Тозиера; когда он обрел возможность чувствовать его? Когда все перевернулось?       — Ты проиграл, Эдс. Она ведь говорила тебе проваливать, говорила ведь? Вода, — он кивает в сторону океана, и Каспбрак чувствует это сквозь веки. — Мне тоже говорила.       Эдди не понимает, о чем речь, но Эдди нравится это манящее сладкое тепло, исходящее от Ричи Тозиера, этого красивого мальчика с красивыми ореховыми глазами и темными-темными кудрями, он улыбался так светло и так радостно каждый раз, что не влюбиться было невозможно.       — Скажи, Эдди, ты бы меня оттолкнул? Прямо сейчас, оттолкнул бы? — Вдруг шепчет Ричи ему в самые губы, и Эдди трясет мелкой дрожью; не в силах выдавить и слова, он растерянно качает головой. Тозиер ухмыляется одновременно грустно и с нотками победы, будто бы Каспбрак только что подписал что-то, будто бы они только что поженились на глазах воды; Тозиер ей поклонялся, а Эдди был по-детски влюблен в него и все связанное с ним. В его веру. — Тогда позволь мне не вынуждать тебя падать.       Последние слова самые тихие, шепот самый пронзительный и самый резкий, он похож на белых барашков, бегущих по волнам в тяжелый шторм, он такой тяжелый и он-то наверняка что-то подписывает, и Эдди успевает запаниковать, но потом Ричи целует его.       Целует глубоко, страстно, целует пламенно и нежно, целует с любовью, с бесконечной бесовской любовью, и только слабо прикусив перед окончанием, отпускает Каспбрака. Отнимает пальцы от его лица, прекращает закрывать чужие глаза, прекращает держать его насильно; Эдди не знает, что убежать не может, но он и не думает — стоит свободе вернуться, стоит ей овладеть им так живо и полностью, как он тот час же вскакивает, прижимаясь к Ричи, и целует его в ответ.       Мамочка уезжала на самом позднем такси, сопровождаемая увещаниями полумертвого старичка о том, что все будет в порядке и Эддичку обязательно найдут. Ричи держал Эдди за руку очень крепко, и они лежали на самом морском берегу обнимаясь, целуясь и не планируя отпускать друг друга. Эдди видел каждый цвет ожившей деревни, и мамочка уже не казалась чем-то родным, слишком серая, слишком вычурная, слишком тяжелая, — Эддичка больше не ее, Эддичка теперь только беса и моря.