when the day met the night

      Они были сияющей душой этого клуба.       Они были душами каждого ночного клуба, они были неоновым духом ночного Нью-Йорка, ночного Манхэттена — города, который никогда не спал.       Каждый вечер, целуясь, держась за руки крепко-крепко, они выбегали из квартиры, проснувшись буквально за пару часов до этого, брели по улицам, бежали по проспектам, сворачивали через дворы, — мчались, спешили и не думали останавливаться, пока не добирались до первого открывшегося заведения. Огни в десятки ярче звезд и в сотни раз — Солнца, внутри никогда не бывает тихо, и их это устраивало. Они смеялись громко, рвались внутрь, бросались на центр танцпола, а там зажигались новой сверхновой, так были красивы и хороши.       Эдди Каспбрак, чистый, с едва-едва сбившимися темными волосами, всегда одетый во что-нибудь легкое не только материей, но и цветом, знал уличный хип-хоп и самый настоящий русский балет, и как же он танцевал! Никто не спорит, что в ночных клубах умение танцевать практически никогда не требуется, но раз находится — ценится до безумия. В основном, Эдди был идеален сам по себе: ему не нужно было особо прихорашиваться, ему не нужно было пить или принимать, чтобы расслабиться, ему нужен был свет и музыка, и он превращался в нечто совершенно другое, он будто бы начинал парить; это было лучшим из чудес, — так считал Ричи.       Ричи же, в свою очередь, не был уверен, что составляет достойную пару Каспбраку, потому что он учился в десять — танго, а дальше — на улице, и ни одно из его умений не было превосходным или чудесным. Так считал Тозиер, так, наверное, считали и все остальные, но живя с Эдди, живя, черт возьми, самим Эдди, он понабрался маленьких деталей, выучил незаметных штрихов, и вместе они взрывали зал ночь за ночью. Ричи одевался вычурно, Ричи носил кеды с крыльями, лепил блестки на щеки, отпускал кудри и закидывался всевозможными разноцветными порошками.       Они были великолепны вместе как красотой, так и различием, но наличие этого великолепия никто не мог оспорить, и это было главным.       Каспбрак не спускает с него великолепных коньячных глаз, и Тозиер не может не смотреть в ответ. Огни бьют им по лицам, отражаются от фарса Ричи и мириадами Солнц освещают Эдди, а парни вьются друг вокруг друга, обвиваются руками и цепляются ногами, но это никогда не мешало ни одному из них.       Они приходят сюда, или в любой другой клуб города, каждый вечер, потому что Эдди обожает танцевать и ему абсолютно неважно где, главное — с Ричи. Главное, чтобы тот удовлетворил свою нужду никогда не сидеть на месте, отдавать энергию, отдавать такое ее количество, чтобы обязательно исцелиться от всех-всех душевных страданий; танцы им помогали.       Они держались друг за друга крепко и нежно, вертелись быстро и красиво, а мутило потом долго и сильно, но это все было неважно рядом с ощущениями. Они будто бы любили друг друга сильнее в танце, но что было не менее важным, чуть ли не более! — они не прекращали и на последних нотах, и после них. Не только потому, что следовала другая песня, конечно, не только поэтому.       Ричи смеялся громко и счастливо, ловит уставшего Каспбрака в руки, и так, покачиваясь, они направлялись к стойкам, падали за них и очень долго сидели рядом, обнимаясь, целуясь мокро и бережно и ни за что не отпуская друг друга.       — Язык не поворачивается сказать, что твоя мамка была лучше вчера, но ты можешь еще круче, — Ричи тычет пальцем Эдди в грудь каждое последнее слово, чтобы тот обязательно уяснил, что нужно (можно) стараться выразительнее, отдаваться глубже, терять больше.       — Ты дурак, Тозиер, — фыркает в ответ Каспбрак. — Куда спешишь-то? У нас впереди с десяток клубов и це-ла-я ночь, — ответные тычки прилетают слогами, что заставляет Ричи смеяться снова, и им хо-ро-шо.       Не только потому, что следующие коктейли в проценте алкоголя превышают коэффициент их влюбленности друг в друга, не только потому, что следующая песня их любимая и они рвутся на танц-пол снова, не только потому, что они бесконечны здесь, ночью, под неоновыми, бьющими огнями светодиодов и диско-шаров; конечно, не только поэтому.       Ричи прижимается к Эдди, закручивая того в бешеном темпе, и шепчет (кричит) под громкие ноты ему в уши, как сильно любит, а Каспбрак смеется, подпрыгивает, ныряет к чужим ногам, проезжая на коленях и вскидывает вверх руки так отчаянно, натурально и красиво, что Тозиер уже сейчас готов проорать на весь центральный парк, что согласен не только на еще один танец и пару рюмок текилы. Но он молчит, улыбается счастливо, и вспышкой падающей звезды перелетает через Каспбрака, потому что тому ничего не нужно кричать — и так знает, он и так знает Тозиера и как облупленного, и до последнего стремечка в шкафу скелетов, и это не просто правильно — это единственное возможное, единственное существующее, это единственное.       Каспбрак перехватывает руки Ричи и вздергивает того наверх, впиваясь долгим пьяным поцелуем в чужие губы, и они, кажется, горят еще ярче, и никто не уверен, действительно ли это из-за бомб с неоновой краской, взрывающихся вокруг танцующих.       — Я бы с тобой переспал, — шепчет Ричи в чужие сладкие-сладкие губы, а Эдди скалится и вторит еще тише:       — Я бы за тебя вышел.       И после этих слов никакие неоновые бомбы — что там! — никакие Сириусы, Веги и Арктуры не сравнятся с яркостью их глаз, счастливых, влюбленных, поглощенных друг другом и только друг другом, — вокруг будто бы никого больше не было… наверное, для них и не было. Губы рвутся в улыбках слаще самого чистого сахара, а души такие пьяные, и сердца бьются так сильно, живо и радостно, — и это не первая ночь в безумном прекрасном танце, и оба знают — не последняя, потому что это лучший наркотик, лучше него, разве что, они сами, и это правда, правда, над которой ни один из них не был и не может стать властен.       Ричи не говорит, что он не против, Ричи снова не говорит этого, потому что нужды в этом снова нет, — он лишь притягивает Эдди ближе и заставляет того целовать горячо и грязно, источая безупречный красивый натуральный свет, сливающийся в апогее, в чертовом резонансе с бьющимся, колючим и искусственным Тозиера, — и это чувствуется самым чистым из максимумов всего их существования.