when the day met the night

ау, где место соприкосновения с кожей соулмейта загорается подкожным неоновым светом. _________________________

      Свет от старенького диско-шара, найденного Ричи у родителей, бьет по глазам неоновыми огнями, комната дышит алкоголем, сигаретным дымом и громким смехом, ребята сидят, кто на полу, кто на диванах, подушках, а то и вовсе на подоконнике, и все без разбору одинаково сильно веселятся.       Этот день — последний перед завершающей неделей учебы в старшей школе. Через несколько часов начнутся последние семь дней уроков, экзаменов и общения друг с другом, после — всешкольная попойка выпускников, сборы — и их будто бы не было. Неудачники могли бы с точно тем же успехом отпраздновать и через неделю, но им нужно было выделиться и заиметь что-нибудь свое даже в такой, казалось бы, неприметной ситуации.       — Тозиер! Немедленно прекрати пить, это не только на тебя!       — Прости, кра-со-точ-ка, тебе уже хватит, — он перевешивается через Бена (что куда сложнее, чем кажется), передавая бутылку Эдди, под крайне недовольные вопли Беверли, пьяные, медленно соображающие, взгляды Билла и Бена, и очень-очень возмущенные — Стэна.       Эдди запрокидывает голову и под улюлюканья Ричи допивает остатки вина. Правда, улюлюкает только Ричи, потому что все остальные в легком шоке наблюдают за тем, как маленький послушный Эддичка ухлестывает бутылку за другой, причем, не первый час. На самом деле, ничего критичного не происходило, и самым пьяным Каспбрак еще не был, что ни странно, зато были Билл со Стэном, что уже куда страннее.       Вначале они говорили, вспоминали, грустили, ради разминочки загасили в «я никогда не», и после праздник зажегся совершенно новыми огнями; было сложно подбирать предложения в группе, где каждый друг друга знает, как свои пять пальцев, и именно в самом начале началось расхождения в силе попойки.       — Ну, Эдс, таким пьяным мамка тебя еще не видела, я уверен, — гогочет Тозиер, отбирая обратно уже пустую бутылку и, абсолютно ненарочно, роняя ее на пол. Билл вскрикивает пискляво, все заливаются хохотом, и Бен смеется настолько отчаянно, что чуть ли не ложится на пол, задевая конечностями бутыль.       Та крутится, тычась носиком в Беверли, а девчонка подается вперед и целует Хэнскома. Их губы обжигаются оранжевыми светлячками, шея Бена цветет неоновыми углями, и на этот раз улюлюкает только Эдди, и это звучит неуместно и забавно, и только смехотворность его реакции разбивает неловкость.       — Господи, Бев, он ж щас откинется, ты чего, — лезет к Бену Тозиер под грустное ворчание Билла под нос и недовольное — Стэна.       — Хотите в бу-ик-тылочку?       — О, Эдс, тебе бы да о бутылочках, целоваться хоть умеешь?       — А сам-то, Тозиер! Говорить первый, а что на деле?       Ричи медленно-медленно ведет глаза на (о боже святый) Уриса, удивленно вскидывая брови.       — Хера ты дерзкий, мамку свою спроси — она в восторге была от моих способностей…       — Отвратительно.       — Я и тебе могу показать, Эдс!       — Нет, это п-правда от-т-твратит-тельно.       — Беверли, запускай!       Беверли перецеловывает каждого из них, кроме Ричи и Билла, первый из которых не прекращает шутить и кричать, а второй — грустно пялиться в пол; на Стэна с Тозиером бутылочка практически не показывает, Бен смущается дико, Эдди лезет целоваться мокро и с языком, и Ричи не высмеивает его только из-за шока, а Майк оказывается самым умелым из них всех.       Эдди облизывает Тозиеровские губы, пока тот в шоке наблюдает за другом, а потом Ричи выпадает Стэн.       — Вот он, момент святой истины! — вопит Беверли, потому что у Ричи трескается голос и тот не может даже пошутить; он с любопытством пойманной мыши пялится во внимательные глаза самого-самого пьяного Уриса, а тот глядит то ли затравленно, то ли просто слишком пьяно; в итоге, ко всеобщему удивлению, первым вперед вылезает именно Стэн.       — Надеюсь, первый и последний раз, Тозиер.       — Я тебя удивлю, — шепчет, потому что голоса нет совершенно; Урис ухмыляется, но ничего не замечает.       Они касаются губами нежно, почти целомудренно, Ричи прикрывает глаза практически тут же — слишком рано, чтобы успеть заметить голубые искры, слепящие огромные зрачки Стэна. Тот замирает на мгновение, полностью отдаваясь власти Тозиеровского языка, и только после, отчего-то решившись, подается ближе, обнимая Ричи, ослепляя и сидящих вокруг бушующим синим пламенем; оно будто бы вилось вокруг каждого сплетенного участка кожи, и только Майк знает, что яркость и сила огней зависят от честности и силы чувств, но даже несмотря на это, глупо улыбаются все.       — Вау, — Беверли.       — А как же все эти шутки про мою мамку, Ри-и-и-ич? — пьяный Эдди.       — У С-Стэна разве не б-было д-девчонки? — уже не такой грустный Билл.       Майк цыкает на них, и они, кажется, замолкают, а когда Ричи со Стэном разлепляются (наконец-то), и второго горят щеки совсем не красивыми синими искрами, и тот стремится вернуться обратно на свое место прочь от восхищенного, пораженного, удивленного, сбитого с толку, влюбленного взгляда Тозиера.       Правда, кроме взгляда от Ричи не звучит ни единой шутки, потому что ему едва-едва неловко, и он не хочет признавать ни неловкости, ни этого неожиданного чувства, и пусть каждый в комнате видел эти огоньки — он поговорит со Стэном потом, со Стэном, потянувшимся за бутылкой в руках Эдди, со Стэном, который точно-точно не против, но которому жизненно необходимо напиться максимально сильно, чтобы принять свое бытие не против.       Они цапаются до конца вечера, Тозиер восстанавливает язык и голосовые связки, шутит, грязнословит, пьет, смеется, Эдди вырубается на диване первым, и только после этого Ричи на пару с Беверли (либо оставшиеся самыми трезвыми, либо оказавшиеся самыми стойкими) разводят неудачников по комнатам, стараясь предоставить все мало-мальски необходимые средства борьбы от похмелья: рядом с Каспбраковским диваном оставляют стакан воды и аспирин, суют Биллу в руки тазик, чтобы тот внимательно следил за Эдди, раз уж остался с ним в одной комнате, дают похожий и кувшин с водой Бену, а за Стэном вызывается присмотреть Тозиер. Тот уже вырубился и не может закатить глаза и протестовать, и потому Беверли хихикает понимающе, кивает и протягивает оставшиеся две таблетки аспирина другу.       У Ричи с Урисом не получается поговорить с утра, ровно как и не получается толком поговорить весь следующий день, но экзаменационную неделю Тозиер не спускает с него глаз, рук и языка, шастая хвостом везде, где только можно, ведь «Стэн, ты не можешь отрицать этого, черт возьми, да я уверен, что ты знал заранее — ты всегда все знаешь, — прекрати бегать от меня, иначе мне придется вернуться к мамке Эдди!» А Стэн морщился, отмахивался, отнекивался, посылал и сбегал.       Сбегал, пока Ричи не наткнулся на него поздно-поздно вечером в синагоге.       Сбегал, пока голос, такой тихий и ломанный, не ударил в спину       — Боже, Стэн… — и руки, такие теплые, эту спину прикрыли, обвиваясь вкруг талии, зажигая церковь изнутри голубыми (дьявольскими) огнями.       Они говорили несколько часов напролет, потому что Урис никак не мог прекратить истерику, а Ричи никак не удавалось его успокоить, говорили, пока Тозиер едва-едва целовал Стэнли, стирая с щек голубые-голубые слезы, говорили, пока Урис, наконец, не вышептал горько-горько «я люблю тебя, блять», целуя в ответ нежно-нежно и ярко-ярко.       Ричи улыбается, потому что они оба, буквально, сияют, а Бог как будто бы есть, и это он зажигает их сейчас синими огньками, благословляя, и они выходят из храма, держась за руки, теплые-теплые, Стэнли улыбается сдержанно, и Тозиер шепчет себе под нос жарко-жарко:       — Я тебя тоже.