when the day met the night

      Эдди кусает губы и не сводит сияющего взгляда с Ричи. Тот движется рваными кривыми, но каждое мельчайшее лишнее движение кажется таким плавным, идеальным, будто бы тысячу раз проигранным до этого; Каспбрак задерживает дыхание, улыбается слишком счастливо, растягивая ободранные саднящие губы, и насильно сжимает кулаки, заставляя себя остаться на месте. Ричи Тозиер такой бесконечно красивый, замечательный, талантливый, артистичный, остроумный, и его качества можно продолжать перечислять до бесконечности, а еще он самый известный парень школы, и, конечно, у Каспбрака нет ровно никаких прав на него. Он твердит это себе под нос каждый день мантрой, стоит ему заметить кучерявого юношу в коридорах, и это почти помогает.       Наверное, это даже помогает, пока Ричи не начинает обращать на Эдди внимание, и это ненормально. У Тозиера прекрасно и правильно все, но он самый популярный, а Каспбрак — «ходячая зараза», «мальчик-ингалятор», «слабак», «трусишка» и абсолютный «неудачник», и Ричи никогда не должен был заметить его, никогда-никогда, никогда! Это неправильно.       Этого не может происходить на самом деле, — и Эдди давится этими словами, когда сердце заходится в бешеном ритме, зрачки расширяются не ощутимо, но так заметно, и его рот, будто бы не принадлежащий больше этой вселенной, давит из себя безумно счастливое «п-привет» в ответ на задорное, легкое, изящное приветствие Ричи.       Тозиер подхватывает того под руку, ведет по коридорам, рассказывает что-то без остановки, а Эдди смеется, улыбается и слушает, слушает, слушает очень внимательно, потому что считает каждое слово самым важным и значимым, невероятным и точным, бьющим в самую цель и самое сердце; он сам рассказывает редко. Если говорит, Ричи реагирует и слушает так отчаянно натурально, будто бы ему действительно интересно и важно, и Эдди верит, верит без задней мысли.       Сначала они говорят о проделках Тозиера на уроках или стычках с плохими парнями из соседней школы, потом говорят об интересах Ричи и немного — Эдди, а после Каспбрак хрустит по швам и рассказывает личную информацию, вносит кудрявого на «раз-два» в список самых ближайших друзей, и пусть он все еще не верит, что это не сказка, он купается в ее лучах, словно самый отпетый блаженный. Ричи улыбается сногсшибательно красиво, и Эдди обнимает подушку часами, прокручивая в голове каждый мельчайший момент их общения, стоит ему только оказаться дома.       Дома, куда он однажды совершенно случайно приглашает Ричи. А может, вовсе не приглашает, и тот приходит самостоятельно, потому что Тозиеру никто не указ и чужие разрешения для своих действий ему, конечно же, не нужны, но Каспбрак не против. Он знакомит Ричи с мамой, та смотрит недовольно, но кивает, мол, «пусть хоть с кем-нибудь дружит», и Эдди нереально счастлив.       В какой-то момент ему начинает казаться, что ради Ричи Тозиера он готов пойти на все, и в эмоциональном угаре он рассказывает кудрявому об этом.       — Ого, вот это смелость, Спагетти! Небось, каждому смазливому встречному такое лепечешь? — Тозиер вскидывает брови, разворачивается очень резко и хватает Эдди за плечи, крепко сжимая и, кажется, борясь с желанием распластать по стене. Каспбрак растекается изнутри, не может подобрать слов, краснеет до корней волос и улыбается широко и глупо.       — Перестань, Ричи, это же неправда, — бормочет и краснеет сильнее, — Я т-только тебе, и ты вовсе не смазливый!       «Красивый, красивый, очень-очень красивый, » — про себя, про себя, никогда вслух, нельзя вслух, мало ли, что о нем Тозиер подумает, правда?       — Мне льстит эта чесность, Эдс, кончай, — Ричи, впротивовес Эдди, вертит языком так легко и просто, и каждое его слово правильное и совсем не неловкое, и он весь смотрится так просто и лаконично, и это замечательно, и Каспбрак влюбляется все сильнее с каждым чужим словом. Влюбляется молча, сдержанно (как ему кажется), пока Тозиер не подается резко навстречу, наконец впечатывая Эдди в кирпичную школьную ограду, наклоняется совсем близко и шепчет горячим голосом в самые уши. — Насколько на все, крошка?       Каспбраку не нужно думать, он очень-очень-очень давно знает ответ на каждый провоцирующий вопрос, Боже, сколько раз он прокручивал эти сцены у себя в голове, молясь, чтобы хоть одна из них когда-нибудь да произошла; но юноша все равно едва борется со смущением и дрожью во всем чертовом теле.       — Я имел в виду «все» под словом «все», дурак, — давит он кривые, приглушенные, скомканные, внезапно хриплые слова, и Тозиер ухмыляется ему в шею, запуская ядерную реакцию второй волны мурашек вниз по плечам, ключицам, спине, вниз, за пояс брюк, где и так уже слишком жарко.       Ричи отстраняется, и Эдди позволяет себе слабость, единственную, глупую, непредусмотренную, невольную, — негромко недовольно скулит, цепляясь за чужую дурацкую рубашку, и Тозиер будто бы удивлен, а Каспбрак лишь знает, что тот не отталкивает, и это самое лучшее чувство на Земле, — так думает Эдди, пока Ричи не наклоняется к самым его губам.       — Тогда поцелуй меня.       И Каспбрак задыхается чужим прокуренным, но все равно таким сладким, тянущим дыханием; ему хочется отобрать каждый кубический сантиметр чужого грязного воздуха, хочется облизать каждый квадратный миллиметр чужых красных припухлых губ, на которые он засматривался так много и так долго, и он уверен, что Ричи все это знает, когда просит (приказывает) целовать, и Эдди мнется долго лишь из-за искреннего детского, наполняющего каждую клетку тела, восторга.       Сглатывает, приоткрывает рот едва-едва, заставляя Ричи слабо улыбнуться, — он не смотрит в чужие глаза, потому что ему слишком неудобно, он слишком смущен, слишком стесняется; это что, его первый поцелуй? Но Тозиер хватает его подбородок тонкими холодными пальцами, шепча тихое-тихое «ни-ни», и вскидывает чужие глаза к своим, чтобы Каспбрак обязательно смотрел.       Чтобы он целовал и видел, как сменяется натуральные, настоящие-настоящие, нежность и страсть, пылкость, отчаяние, влюбленность, открытость и откровенность, как сменяется взаимность на смех-смех-смех, такой злой. Несмотря на все это, Ричи продолжает отвечать и даже настаивать на продолжении поцелуя до того самого финального момента, когда Эдди больше не может, воздуха нет, ни своего, ни грязного Тозиеровского, и это неприятно, это не то, чего он ждал, пусть губы и жжет чужим горьким ментолом, теплотой и злой-злой ухмылкой.       — Т-ты чего? — он шепчет, а Ричи только чуть качает головой, прижимая указательный палец к чужим губам, чуть распухшим из-за слабого укуса и долгого, долгого поцелуя.       — Уверен, что это первый и последний раз, когда твой поцелуй приносит деньги, и то не тебе, Эддичка, — и он подмигивает остро, колюче, как подмигивает юбкам в школьных коридорах, а Каспбрак не понимает. Он пытается произнести что-то, пытается возмутиться, но Тозиер все еще держит пальцы слишком близко к чужому рту, так, что любое сопротивление вынудит бедного Эдди эти пальцы облизывать; «они же грязные», — бьется жилкой на левом виске, — «что значат его слова?» — на шее, — «это все было не по-настоящему», — совсем тихо и больно бьется сердце.       Ему не приходится стоять там долго.       Точнее, он действительно простоит следующую пару минут в компании Тозиера, слушая насмешки и злые-злые шутки про каждое тончайшее выражение Каспбраковских чувств на протяжении всех их якобы отношений, а потом из-за угла все-таки появляются два парня, — друзья Ричи, — узнает их Эдди практически моментально, — перекрикиваясь между собой, а потом один из них бьет Тозиеру по ладони, будто бы передавая «пять»…       Но Эдди не слепой, и стоит чужой руке отстраниться, как глазам открывается розовая пятидесятка. Он не уверен, что он мог не заметить, более того, абсолютно точно знает, что Ричи медлит специально, чтобы Каспбрак заметил; парень не помнит, когда группа друзей уходит, он вспоминает себя, сидя у стены, поджав колени так близко к груди, чтобы в них можно было прятать красное лицо, опухшее (следом за губами) от слез горькой-горькой обиды.