when the day met the night

      Школьные будни… потускнели, если не сказать хуже. Это было похоже на огромное горячее Солнце, такое, под которым хотелось оставаться вечность, бережное, красивое, заботливое, и оно сожгло и исчезло, взорвалось чертовой сверхновой, а Эдди не мог забыть вкуса чужих губ и злого-злого взгляда таких прекрасных глаз, надежно спрятанных за влажную кожицу линз. На самом деле, Эдди не мог забыть и теплых потертых подушечек пальцев, громкого смеха, звучавшего ему, а не в глубине коридоров, ощущения живости и счастья, не мог забыть всего Ричи Тозиера целиком так же отчаянно, как пытался потерять воспоминания о том поцелуе. Казалось, если он забудет про него, то сможет притвориться, что его и не было; но ведь Ричи теперь не было тоже, и все эти мысли были как самый болезненный бэдтрип, после которого Каспбрак все никак не мог вернуться. Тозиер был призраком, к которому хотелось жаться и которого хотелось любить, которого он, черт возьми, все-таки полюбил, и сделать теперь с этим ничего не мог. Короче, каждый гребаный день после «того самого случая у стены» Эдди Каспбрак не справлялся, плакал и жалел себя так сильно, что времени ненавидеть Ричи не оставалось в принципе.       В голове мысли сливаются со звуками, когда Эдди, понурив голову, входит в школу. Его больше не встречает у входа «тот самый парень», Билл болеет, и потому Каспбрак тихонечко бредет вдоль стены один на один с собой, стараясь не поднимать особо голову, не ловить чьи-либо взгляды и главное — не наткнуться на Тозиера, потому что плохие воспоминания не были последним, что он оставил.       Его толкали, на него со злостью и жалостью смотрели бывшие жертвы Ричи и компании, а еще у него появилась добрая дюжина новых прозвищ.       — Хэй, сосунок, а со мной не хочешь поцеловаться?       — Я заплачу тебе, а не ему, соглашайся!       Он, в глубине души, надеялся, что эти ребята, хоть кто-то из них, просто были тогда на другом краю дороги или на заборе, или в кустах, — да хоть где, он молился по вечерам, чтобы рассказали они, они распустили слухи, а не Тозиер растрепал всей школе; но откуда-то бился тревожный, тоненький голосок, плачущий, что это совсем не так.       — Слыш, Эддичка, а мамочка была не против?       — Не ревновала?       Громкий хохот и хлопок ладоней друг о друга, а Каспбрак хмурит брови, наклоняет голову еще ниже и старается не расплакаться. Он ускоряется, чтобы поскорее сбежать от грубых-грубых школьников, и едва сдерживает слезы от мысли, что так будет продолжаться еще очень долго, а потом про него просто забудут. И все вернется на круги своя, правда?       Если б он только понимал, где эти круги теперь.       — Отъебитесь от него.       Голос грубый, без эмоций и интонаций, и такой знакомый, на мгновение Эдди даже кажется, что это Ричи Тозиер («абсурд, тот бы никогда не пришел», — фырчит сознание ядовито и так насмешливо), а потом из-за толпы выходит Стэнли Урис, и Каспбрак, ранее не общавшийся с евреем дальше заданий по математике, когда получалось так, что их сажали рядом, удивленно пялится на него. Казалось бы, зачем человеку, увлекающемуся чем угодно помимо общения с людьми и тем более с «мальчиком-ингалятором», спасать его, но Эдди не думает долго — он ныряет под чужими руками, ненароком задевая Стэна рукой в знак благодарности, и бегом устремляется прочь из коридоров.       Он ныряет в один из пустых кабинетов научного крыла, падает на пол и утыкается лицом в колени, едва сдерживая рыдания.       У подоконника испуганно вскрикивает девчонка и чужой баритон шепотом принимается ее успокаивать, и Каспбрак не поднимает глаз только потому, что выглядит покрасневшим и очень некрасивым… нет, вообще-то, поднимает, когда узнает голос.       Похоже, они планировали прососаться на пустых партах класса весь первый период, потому что девочка (Эдди не знает ее имени, потому что она из младшеньких) выглядит чуть ли не полностью раздетой и точно не в состоянии сейчас выходить, а Ричи Тозиер напротив нее — сбитым с толку, возбужденным и злым. Он разворачивается резко, пока его пассия быстро-быстро натягивает отброшенную блузку, глядит на Каспбрака, сощурившись, и ему хочется сбежать, хочется скрыться в другом кабинете, извиниться сотню раз, а после никогда не показываться на глаза Ричи, но ему еще и очень больно. Больно настолько, что от этого не сбежишь, и потому Эдди поднимает и грубым, неровным шагом устремляется по направлению к Тозиеру.       — Не знаю твоего имени, но я бы не советовал тебе с ним спать. Думаешь, за тебя отвалят больше полтоса? Сотку? Я бы не был так уверен, — он шепчет сорванно, но голос дрожит только из-за неконтролируемых обиды и ярости, и с этим Эдди может мириться.       Девчонка пораженно пялится на него, переводит глаза на Ричи и ждет, видимо, что тот ее защитит, врежет обидчику, выгонит его, в конце концов, и Тозиер, на самом деле, кое-как да удовлетворяет ее надежды своим грубым:       — А ты не суди всех по себе, Эддичка.       Это задевает. Эдди даже чувствует, как слезы горьким комом готовятся обрушиться на чужие розовые щеки откуда-то из горла, и это не придает уверенности. Он сжимает пальцы в кулаки, не размахивается, не делает ровным счетом ничего — жжет глазами отвратительного, плохого подростка Тозиера, а потом бьет.       Девочка визжит снова и наконец вылетает из кабинета, захлопывая за собой дверь.       Каспбрак бездумно пялится на саднящую руку, осознавая, что мог бы ударить сильнее, а Тозиер пялится на него удивленно, грустно и все еще очень разозленно.       — Ты сорвал мне секс.       — За пятьдесят баксов и получше найти можешь, — горько отзывается Эдди.       — Не смей разговаривать так о леди, крошка. У тебя девчонок не было, конечно, чтобы научиться, но элементарные правила прили…       — Закрой ебало, Тозиер.       Эдди отвлекается от костяшек, вскидывая голову на Ричи. Тот источает жар, шея покрылась прозрачными розовыми пятнами, волосы неопрятно рассыпались по лбу, а на ключице красуется что-то очень похожее на засос; правда, очень вероятна возможность наличия у девушки обычной фиолетовой помады, но Каспбрака цепляет и это. Он кривится, Тозиер понимает, о чем речь, и поправляет кофту. У Эдди на глазах слезы, но он все равно поднимает их на лицо Ричи, который выглядит так, будто бы ему неудобно. Который выглядит безумно красиво, если отбросить всю неприязнь и плохие отношения, едва заметный красный след на щеке от кулака Каспбрака (черт возьми, он бьет так слабо, что там даже синяка-то не останется), но самое красивое — его глаза, глядящие исподлобья, а сами выглядящие как будто бы уязвленно, словно их обладателю было неудобно и по-настоящему стыдно.       — Чё уставился, — шепчет Ричи подозрительно тихо и хрипло, но глаз не отводит и не злится, просто… шепчет. Эдди знает, что в этом нет ничего настоящего, что после этого случая он проваляется дома еще несколько дней, восстанавливая нервы и пополняя уровень воды на голубой планете, и потому кажется, что он может позволить себе немного больше, лишнее слово, лишний взгляд, лишнее касание… и он ломается под этим острым, холодным желанием, не сводит собственного взгляда с чужого, желая, похоже, прожечь чужие глаза своими кислыми и слезливыми.       — Поцеловать хочу.       — Травли мало?       — Я все равно тебе секс сорвал, — шепчет Каспбрак себе под нос, будто бы не обращая никакого внимания на предмет своих мечтаний.       — Не трогай меня.       — Сколько тебе отвалили за поцелуй? Я, кажется, половину заслужил точно, не думаешь?       — Эдди, я серьезно, проваливай, пока я не…       — Не что? — Каспбрак умудряется провернуть три несвойственные ему вещи одновременно. Он перебивает Ричи Тозиера, красавца и балабола, своими негромкими, нестройными речами, он смотрит снизу вверх и будто бы пытается соблазнить едва приоткрытыми губами и очень, очень томным взглядом из-под ресниц, а под конец программы Эдди чертов Каспбрак поднимает на носки и прижимается своими губами к Ричиным. Тозиер закрывает глаза и сжимает кулаки, что уже слишком, слишком разительно отличается от предыдущего раза, а Эдди касается его щек самыми кончиками пальцев, придерживая очень осторожно, пока целует, целует, целует, пока не чувствует, как Ричи приоткрывает рот, позволяя. Каспбрак подавился бы воздухом, не будь так занят, поэтому он слабо-слабо улыбается, грудь давит от невыразимого словами счастья, и он лишь продолжает целовать, осторожный, настойчивый и очень, очень бережный.       Конечно, в итоге Тозиер отталкивает его, но так вовремя, что Эдди даже не расстраивается; еще мгновение, и начал бы, наверное, задыхаться.       — Пошел прочь, я тебя предупреждал, черт возьми!       — Ты отвечал.       Тозиер медлит, медлит с мгновение, с секунду, с две, на его лице злость сменяется возбуждением, которое перехлестывается с испугом и неудовольствием, и прежде чем рвануть вперед, целуя, наконец, самостоятельно, он кидает короткий взгляд на дверь в помещение. Звонок, похоже, уже прозвенел, и у него есть целый период с милым краснощеким Эдди Каспбраком, а не той девчонкой-шалавой, готовой отдаться за двадцатку, и отчего-то Ричи не против.       Он не хочет разгребать те проблемы, которые поведет за собой его необдуманный поцелуй, но он очень хочет целовать эти мягкие, сладкие губы. Каспбрак не выглядит так, будто он против, и Тозиер всегда сможет свалить инициативу на него, всегда-всегда, правда… Ему и этого делать больше не хочется.       Он не говорит Эдди, что влюбился в ту пару недель отношений, не говорит, что напился в вечер у «той самой стены», не говорит, как тяжело ему дался тот поцелуй, потому что Каспбрак, скорее всего, не поймет. Но он целует отчаянно, прикусывая едва-едва и позволяет чуть ли не разложить себя на парте, когда Эдди разгорается похлеще покусывания нижней губы.