when the day met the night

      Эдди сидит дома у Тозиера, развалившись у его кровати, и накручивает чужие темные отросшие кудри на пальцы. Ричи валяется на матрасе, завернувшись в одеяло так глубоко, чтобы кроме макушки ничего и видно не было, и ему совсем неспокойно. Ричи не может уснуть который день, Ричи преследуют кошмары, и если удается вырубиться — то это на пару часов мучительной мертвой агонии, а дальше снова по кругу, Ричи это очень не нравится, он просыпается в истерике и зовет Эдди, а в следующую секунду радуется, что того нет. Что тот не видит этих слабостей, — «это хорошо ведь, правда?» — шепчет он себе. Каспбрак знает, что Ричи болен: он видит синяки под глазами, чувствует, как ледяные пальцы сжимают его руки крепко-крепко, и не может сдержать легкой дрожи, когда Тозиер ломается на мгновение и несдерживаемые слезы текут по его щекам. Ричи, вообще-то, неплохо держится: он скуривает по пачке в день, он пьет кофе литрами — буквально, — но он не сваливает свои проблемы на других, и это, действительно, неплохо. По крайней мере, он считает, что это хорошо.       Ричи льнет к чужим рукам, таким теплым и подозрительно солнечным; Эдди будто бы зацелованный и вовсе не Ричи Тозиером — жгучим уличным солнышком; Тозиер тоже хотел бы. Наверное, хотел бы, потому что сил подняться с кровати нет абсолютно — он лежит, лежит, лежит, хочет сделать хоть что-нибудь, но про это… совсем скоро забывает и лежит снова.       Ричи, вообще-то, безумно плохо.       Он много думает, думает обо всем. Вспоминает неудачников, которые разъехались кто куда, вспоминает звездные ночи рядом с теплым Эдди, когда у них все еще было все в порядке, когда не было этих проблем, этой бессонницы, этой «взрослой жизни». Вспоминает время, когда не было психиатра, приходящего на дом, слез, криков, истерик, кошмаров, когда не было снов — сплошь сигареты, пиво, смех, улыбки, цвета; раньше все было хорошо, — это бьет сильнее редких разрядов тока от чужих копошащихся в голове рук, потому что хорошо было и вряд ли когда-нибудь повторится.       — Боже, Эдс, я так устал, — бесшумно шепчет Ричи в ладони Каспбраку, когда обнимает и целует его пальцы. У него нет сил даже шутя посасывать верхние фаланги — у него абсолютно нет сил. — Лучше бы помер уже, — и усмехается так нелепо и горько, потому что иначе не может, иначе — не получается.       Каспбрак обычно вздрагивает отчаянно и ощутимо, шлепает Ричи по голове и прижимает к себе еще крепче, повторяя в волосы загадочной липовой мантрой «замолчи, дурак, все будет хорошо».       Но Ричи не нужно слышать этого, ведь он знает, что некоторые вещи уже хороши. Например, хорош Эдди. Более того, он замечателен, и ему станет совсем хорошо, когда Ричи сдохнет, а Тозиер уверен, что помрет он очень и очень скоро, и это немного да успокаивает. Он улыбается Эдди слабо, но думает, что искренне, — наверное, поэтому получается не очень выразительно, правда, Каспбрака это не сильно отталкивает. Пугает — да, но вовсе не отталкивает. Он притягивает Ричи к себе и целует его бледные щеки, стирая большими пальцами теплых рук горячие слезы. Похоже, Тозиер забывал замечать, когда начинал плакать — это тоже не было хорошо, по мнению, конечно, Эдди Каспбрака.       Ричи было плевать, рыдает он или нет, когда дело касалось Эдди, поэтому он снова и снова вжимался в чужую грудь, мял в руках футболки и рубашки и ни за что не желал отпускать. Иногда, очень редко, но ему удавалось заснуть в объятиях Эдди. Тот, кажется, радовался, потому что практически тут же уходил жестоким призраком — Ричи просыпался в истерике и холодной постели, холодной настолько, что он начинал думать, будто бы даже она вытягивает из него частички температуры.       Правда, в какой-то момент стало не до уровня собственного тепла; психиатр посоветовала ему таблетки-снотворные, а он согласился, потому что больше не мог терпеть.       Наверное, тогда он окончательно сломался. И не сказал Эдди.       — Твою… мать!       — Ричи? Ты пьешь таблетки?       — Я… Блять, психиатр прописала, это снотворные, вот черт, помоги подобрать!       У него нездорово дрожат пальцы, тремор конечностей перешагивает черту нормальности, и белые спасительные пилюли сыпятся горстями прочь из неконтролируемо дергающихся кулаков, а Эдди не шевелится. Смотрит неверующе на Ричи, смотрит в его заплывшие глаза цвета старого-старого кофе, а на собственных выступают слезы. Когда Тозиер замечает это, ему кажется, что они похожи на медленно набухающие капли крови после удара лезвием по предплечьям, но он не говорит этого.       — Ну?       Каспбрак тоже ничего больше не говорит. Вскакивает молча с места и убегает, даже не закрыв входную дверь.

***

      Ричи очень идет эта бледность, на самом деле. У него россыпь веснушек на белых щеках, похожая на переваренную размокшую гречку, глаза, обычно выразительные и блестящие желанием жить и радоваться, в последнее время заплыли и покрылись едва различимым бельмом отчаяния. Пухлые обескровленные губы посыпались белыми пятнами, и это выглядит безумно, это отпугивает, но Ричи подходит. Темные волосы, сбегающие волнами от макушки к плечам, белая маргаритка за ухом, так резко бьющая по глазам натуральной белизной; все это выглядит уместно, правильно и красиво, все это выглядит так… как должно, иначе не может, — именно так снилось Эдди в кошмарах.       Бледности Ричи идет этот костюм. Белая рубашка, отглаженная с десяток раз, темный пиджак, старый, наверное, но сидящий лучше, чем на оригинальном носители, и прямые темные брюки. На нем черные блестящие туфли, отполированные заботливыми руками, которым больше дела до обуви, чем до самого Ричи, но наплевать — все выглядит замечательно, все ему идет.       — Урод ты, — шепчет Эдди тихо-тихо и думает, что Тозиеру к лицу даже этот наряд; кажется, так не должно быть. У него перед глазами блестит такая давняя, почти забытая улыбка Ричи и его голос бьет по барабанным перепонкам резким «я только рад, дебил», — Каспбрак верит. Верит и устало качает головой. Он бы хотел провести рядом еще немного времени, хотел бы полюбоваться этим безупречным беленым ликом еще чуть-чуть, но ему больше нечего сказать Тозиеру.       Стоящий позади мужчина в черной рясе тянется черной рукой и касается черного рукава Каспбрака.       — Вы закончили, мистер?       — Да, конечно, извините… — Эдди прикусывает губу до крови, красной, бьющей, живой, наклоняется, целует холодный лоб и оставляет у ледяных открытых ладоней пачку сигарет, дешевую, бессмысленную, возможно, даже не полную, и красивую белую розу.       Священник крестит красивого белого призрака, кто-то громко хлопает крышкой, и дальше в голове Каспбрака пустота, мысли, много-много грустных и счастливых воспоминаний, сквозь которые бьется шелест земли и стук о камни лопаты.