when the day met the night

      Бескрайние поля, синюшные хвойные леса, песчаные дороги, деревянные дома, красные свечи, полевые цветы, пушистые серые овцы и белые — облака, огромное голубое небо и сердца фермеров и соседей, летом — жарко до помутнения сознания, зимой — снеговики, снежки и снежные бури, осенью — дожди, весной — половодье. Ричард Тозиер любит эту деревню за все и ненавидит, потому что не знает других мест. Ричард Тозиер, неотесанный мальчишка пятнадцати лет отроду, сын пастуха с заранее выведенной судьбой: восемь лет сельской школы, курсы, овцы, — у него не было будущего, зато были спелые черника с брусникой, запах росы и сырости по утрам, сногсшибательные закаты, восходы, дни, ночи, звездопады, — у него не было свободы выбора, но была свобода. Ричард Тозиер знал каждого ребенка с деревни, а каждый взрослый знал его — тяжело не знать баламута и шута, маленького разгильдяя, на которого день ото дня все пуще жаловались матушка-хозяйка и отец-работяга. Ричард Тозиер знал не только каждого человека, но и каждое место: он выведал обо всех реках, пастбищах и лугах, побывал у каждой лесной опушки и видел каждый лесной овраг, от грибников слышал о самых лучших местах, от девчонок-садоводов — о самых сладких яблоках за чужими заборами, исследовал все лесные дорожки и каждую — велосипедную, он сидел на всех сельских скамейках, бывал в каждом из двух баров и пяти домов с мастерами самогона, он курил каждую из трех марк здешних сигарет и четыре разных — самокруток, Ричард Тозиер жил, и ему бы не жаловаться, но хорошо там, где нас нет.       Хорошо там, где отец не бьет за витиеватое Эдди Каспбрак на руке, а мать не плачет по вечерам, стоя на коленях в красном углу, хорошо там, где ему дают выбирать и право — свалить, как только найдет того самого мальчишку, хорошо там, где есть этот пацан, этот маленький, сотни раз проклятый Эдди Каспбрак, которого так хочется найти и на которого безумно хочется хотя бы посмотреть, хотя бы разочек; на него, а не на закаты, поля и деревню. На него, мальчика — нет, имя! — олицетворяющего мечту.       Ричарду Тозиеру шестнадцать, он выпускается со школы, тащит отцовские ключи, взламывает гараж, прыгает в старенький кадиллак и мчится прочь от родительского дома, едет на скоростях, в сто, а то и сто пятьдесят раз превышающих установленную законом норму, — это тебе не Айова, парень, тут не нарушают, — мысли глушит сигарета, голову — фляга с чьим-то паленым алкоголем, а Тозиеру лишь бы свалить оо овец, отца и неба, лишь бы подальше, лишь бы в город какой-нибудь; он едет до помутнения рассудка, едет до полуночи, а там понимает — все еще в поле. Все еще не выбрался, все еще там же; и ему этот мир кажется замкнутой кривой, круглым маленьким полем, планета-астероид, но ему не подарили Розы — отдали только пушистое отцовское стадо, и это… рвет душу, это погано, это бьет под дых и в Адамово яблоко — заслужил? Не верит, тормозит резко и с заносом, вываливается полупьяный на землю, плачет, смотрит на звезды и не может отвести мокрых глаз.       На падающую звезду загадывает: «пусть, пусть он появится!»       На следующую — садится за руль, ненавидит себя и разворачивается домой.

***

      Разноцветные жевательные ленты, жвачки, коллекционные пластинки и кассетники, плакаты, скейтборды, пластыри, значки и бейсбол, учебники, тетради, отчаянная нелюбовь к школе, прогулки с друзьями по выходным, огромные сияющие вывески рекламы, огни на Новый год и большие праздники, Рождественский каток, парки, аллеи, машины, люди, люди, люди, — атрибуты большого города, атрибуты жизни двадцать четыре на семь, атрибуты порока, атрибуты ежедневного страдания Эдварда Каспбрака, мальчика-болячки, мистера-ингалятора, неудачника с парой знакомых и одним приятелем, вечного сопливого, сидящего на таблетках, пятнадцатилетнего мальчишки, безумно мечтающего о свободе. Мамочка обещает ему карьеру врача, мамочка не пускает его в плюс двадцать без ветровки, мамочка день за днем травит его плацебо, мамочку он ненавидит так же сильно, как не выносит города; ему бы туда, ему бы наружу, ему бы сбежать отсюда, но слишком слаб и одинок — куда он пойдет, куда убежит? Эдвард Каспбрак проводит выходные у Билла дома, после школы возвращается домой, ведь нужно успеть до комендантского часа, вечером сидит над уроками и слушает пластинки. Мамочка не знает, что ее сын играет в бейсбольной команде школы, потому что он никогда не задерживается и врет лучше, чем она со своими таблетками, мамочка не знает ничего о личной жизни своего Эддички, а тот не уверен, есть ли у него вообще жизнь.       Он верит во многое. Верит в знаки, верит в ярлыки, верит в модные течения, верит в судьбу, верит в Бога, верит в астму, верит в невозможность вырваться, и его устраивает любая вера, кроме чертовых соулмейтов. На руке красуется рваное Ричи Тозиер, и мамочка не может найти таблеток, сиропов и антисептиков, которые очистили бы ее мальчика, ее маленького сыночка, заболевшего такой тоскливой, синей болезнью, — «это все лечится, все будет хорошо», — щебечет она ему день за днем, Эдвард глупо кивает, опускает рукава и прячется в комнате, потому что не может выносить этого. Он поднимается наверх, врубает любимых Kiss и рыдает в подушку, потому что в кого бы он ни верил — желание не исполняется. Он каждую ночь молится глухому Богу о встрече, о единственной встрече, — он даже не просит становиться с Ричи Тозиером друзьями, он его просто увидеть хотел бы, познакомиться, узнать — да, есть такой, который для тебя предназначен, и никому больше. Узнать, увидеть, влюбиться, а там и помирать от всех этих надуманных болезней можно, только бы поглядеть ему в глаза.       Каждый вечер он сидит перед окнами своей комнатки, спиной ко всем этим приевшимся плакатам с бейсболистами и певцами, и не сводит глаз с неба, оно почти всегда затянуто облаками, но сегодня — чистое, сегодня на нем, несмотря на весь городской свет видно каждую звездочку, и он просит сорваться хоть одну из них, молит холодное небо, пока не срабатывает. Мальчик зажимает руками рот от радости, жмурит глаза и шепчет себе под нос: «пожалуйста, пусть он появится!»       Эдвард Каспбрак скупает сладостей на месячные карманные деньги, рассовывает жвачки и мармелад по карманам, затаривается пластырями, потому что со скейтборда, так бережно скрываемого от матери, падает постоянно, — «нет, что ты, это все мальчики со школы!», — и позволяет себе одну новую кассету, тот самый новый альбом Queen. Мамочка сказала, что завтра он уезжает к родственникам в какую-то очень далекую деревню; ей якобы надоело, что сыночка постоянно возвращается в синяках. Эдвард Каспбрак не кривит губы — он не был еще в деревнях и селах, и ему совершенно не в тягость провести там один-другой летний месяц.

***

***       — Жозефина Каспбрак, — представляет мамочка некую дважды троюродную тетю по четвероюродному дедушки чьего-то брата, а Эдвард морщит нос на странное, непривычно французское имя, и дружелюбно кивает — даже протягивает руку, но тетушка втягивает того в цепкие объятья. Эдди думает, что они, вообще-то, недостаточно знакомы для подобного, и тянет из кармана антисептик как только Жозефина отворачивается.       — Очень приятно видеть тебя здесь, Соня, ты тоже останешься?       — Нет, извини, милочка, у меня дела в городе. За Эддичкой следи, обижать не давай, таблетки по расписанию, ну, я тебе все на бумажке написала, а в крайнем случае, Эдди и так знает, когда что, но лучше бы проследить! …       И она продолжает, пока Жозефина не начинает закатывать глаза слишком выразительно, хотя, на самом деле, останавливается она все-таки немного позже: когда обе понимают, что обсуждаемый Эддичка развернулся и слинял из небольшой деревянной хижины, смело отправляясь на самостоятельное исследование села.       У него за спиной школьный бордовый рюкзак, в руках пачка с мармеладом, а в кармане — переносная кассетница, на которой всегда можно включить любимую музыку, если вдруг станет не очень комфортно гулять в тишине; но ему, если честно, здесь нравится. Он смело шагает по усыпанным песком дорожкам, здоровается с соседями, сует в рот кислых червячков и внимательно глядит по сторонам — здесь очень чистый воздух.       Ему в спину прилетает шишечка, и Эдди удивленно разворачивается.       Чужие глаза огромные, спрятанные за толстенными стеклами очков, и до горечи шоколадные. На щеке красуется синяк, но незнакомец ведет себя так, будто бы там ничего нет и никогда не было: гордо, прохладно и, вопреки всему этому, заинтересованно. Его большие глаза блестят чем-то сладким и терпким, будто спелые ягоды рябины, «черноплодной», — дополнил бы Тозиер, но не он здесь себя разглядывает.       — Ого, новые люди, редкость-редкость, мистер, сэр, — сам же Ричи отвешивает поклон, улыбается и подозрительно щурится одновременно. Вряд ли он пытается рассмотреть мягкое, розовощекое лицо напротив себя, спешно проглатывающее очередную мармеладку, — все равно наблюдает за пацаненком последние полчаса с его приезда: сложно было не услышать подъезжающую к селу машину за добрые минуты до ее появления, еще сложнее — не понять, что это кто-то нездешний, а для Ричи-то, мальчишки, провожающего каждое утро молочника да пару продавцов — единственных, кто выезжал из деревни в будние дни, — практически невозможно.       Он глядит в упор на маленького Эдди, не умеющего разуть рот и вымолвить хоть слово, пока сердобольные родственники не кричат из-за спины незнакомого деревенского пацана примерно его возраста.       — Эддичка!       — Малыш, куда же ты убежал!       — Тетя Жозефина показала бы тебе деревню, что же ты!       Мамочка сюсюкается с ним на глазах у Ричи, но тот тупо пялится на одногодку, не в силах сложить у себя в голове вчерашнюю ночь, глупое визгливое Эддичка и имя портной Жозефины Каспбрак. Они говорят о чем-то, копошатся вокруг него, эта дама снова визжит, а Тозиер просыпается, только когда Жози касается его осторожной рукой.       — Эй, дорогой, ты в порядке?       Ричи кивает и продолжает глядеть на мальчишку, медленно начинающего заливаться краской.       — Чего уставился?       Но он ему не отвечает. Не отвечает и Жозефине, когда та снова хлопает его по плечам, а потом представляет Эддичкиной мамочке — вывод несложный, — и уж к этому моменту Ричи трезвеет, расплывается в гаденькой улыбке и протягивает вперед левую руку — такой городской даме, как эта цыпочка, определенно до писка не понравится сия вопиющая невоспитанность, но Тозиеру то и нужно — пускай поскорее оставит сына в покое и уедет в свой Бостон, или откуда она там явилась.       — Рад знакомству, миссис, — давит он выразительное, а леди краснеет от злости и, отбрасывая в сторону его руку, грубо поправляет:       — Мисс, молодой человек.       — Ричи! — недовольно шипит на него Жозефина, и здесь Тозиеру нааплевать уже на все — краем глаза он замечает, как вздрагивает Эдди Каспбрак, как переводит испуганный взгляд с матери на Ричи, как меняет его на удивленный, шокированный, неверующий, как расплывается в улыбке.       Ричард Тозиер кланяется мамочке Эдварда Каспбрака, перебрасывается взглядом с милой Жозефиной, разворачивается резко и так же резко (не менее нежно) хватает мальчишку за руку, прижимаясь губами к чужим ушам, шепча ветренное «погнали отсюда», отталкиваясь ногами от взбившегося песка и убегающего прочь, к полям, овцам, лесам, рассветам, к Солнцу, к росе, к кротовым норкам, чернике, бруснике, грибам, и к чему там еще можно было убежать в этой деревне, в их деревне.