when the day met the night

«Вся молодежь на службу фюреру!»

      Эдди Каспбрак — двенадцатилетний маленький мальчик, ребенок старой Германии и патриот Третьего Рейха. У Эдди мамочка — националистка-социалка, у Эдди — начальное образование, тонкий почерк, замечательный выговор, у Эдди слепая вера в идеал, у Эдди вера Фюрера и непоколебимая — в лучшее будущее, и в 1931 году он не думает — отчаянно, смело, преданно стоит в первых же рядах тех, кто подался в Гитлерюгенд. Вообще, ему там вполне нравится: наконец, маленький Эдди получает настоящий шанс проявить себя в глазах всех важных шишек страны, и ему нравится не только жить своим патриотизмом, не только выражать его, но и иметь возможность развить, получить выгоду, общаться с такими же, как он, — сверстниками, до конца глядящими с полными веры глазами наверх, на Гитлера; правда, есть то единственное, что его, наверное, не очень устраивает — у него теперь куда меньше времени на общение с Ричи.       Ричи получает навыки чтения и письма от мамы и друзей отца — профессоров. Он не ходит в школу не потому, что его там бьют, — хуже, мальчика просто не принимают директора; он не владеет красивой каллиграфией, зато говорит так же чисто, у него не много друзей среди школьников-немцев, зато сотни — по улицам Берлина, его мама не верит в Гитлера, а отец не надеется на улучшение жизни — маленький Ричи Тозиер слышал, что они планируют переезжать, но отчего-то процесс не шел достаточно быстро, (что, на самом деле, было очевидно и объяснимо) — им не давали визы, им не давали права покинуть страну, к черту, да их из города едва выпускали! Маленький Ричи привык спрашивать маму, «чем я от них отличаюсь?», но мама молчала, и тогда Тозиер вырос и начал задавать совсем другие вопросы совсем другим людям.       С Эдди же он познакомился как-то раз во дворе: тот пялился в книжку и снова и снова повторял немецкое приветствие, стремясь, видимо, отточить его до безупречности.       — Вот это фанатизм, — смеется тогда над ним одиннадцатилетний Ричи, а Эдди обижается, дует губы, и бежит домой. Мамочка запрещает ему общаться с «этим гадким жидом», Каспбрак поначалу кивает и соглашается, а через несколько дней натыкается краем глаза на сидящего неподалеку, на качелях, Тозиера — снова. Тот выглядит грустно, задумчиво и очень одиноко, и Эдди обещает себе, что не прогонит Ричи, если тот подойдет, и сдерживает слово, когда это происходит.       Поначалу, они пытаются научить друг друга вещам, которые им интересны.       Эдди настойчиво твердит Ричи свои любимые речевки, показывает, как нужно отдавать честь, вопит «Кровь и честь!» и рассказывает о планах на будущее, а Тозиер смеется громко, шутит грязно, но водит Каспбрака по окрестностям, показывая тому все самые глубокие закоулки и завитки, мол, «смотри, крошка, а здесь, если что, можно прятаться от ненавистников». Эдди не понимает, почему быть жидом плохо, но не спрашивает, кто будет его ненавидеть, — и все это длится какое-то время, и получается порядочно. Ричи даже знакомит Эдди с родителями, но те не особо рады, более того, — они смотрят с легкой настороженностью, видимо, фамилия Каспбрак знакома им поболе, чем маленькому одиннадцатилетнему Ричи, и это хорошо. Все, если честно, хорошо, пока не наступает 1933, в котором Гитлер становится рейхсканцлером, а жизнь Тозиера стремительно катится по наклонной.

***

      — Слыш, тебе там хоть не скучно? — как-то спрашивает Ричи Эдди, когда им четырнадцать. На дворе 1935, и Тозиеру давно не живется «свободно, привольно и хорошо», в то время как Каспбрак процветает. Нет, на самом деле, никто никому не завидует — Ричи по-честному радуется за друга, терпеть не может его любимое молодежное объединение, не заглядывается на девочек из СНД и не разделяет восторга Эдди по поводу «красной тряпки» на плече и ножа за пазухой. — Не, серьезно, как такое нравиться может? — он гогочет и смеется, Каспбрак уже даже не обижается, отмахивается только, мол, «дурак, не понимаешь ты ничего», и тоже улыбается.       Неловко было, когда Эдди позвал Ричи в Гитлерюгенд, а через мгновение вспомнил, видимо, один из устоев и происхождение друга, и громко захлопнул рот. Тозиеру было не просто неудобно — Тозиер источал искреннюю ярость, а Эдди пришлось отшучиваться и убегать. Правда, раз был единственный и больше не повторялся.       — Нет, совсем нет! Я чувствую себя супер-важным, это как будто… ну, знаешь, я часть чего-то огромного?       — Ага, обмана, — фыркает Ричи и стремится перевести тему; не скучно — и хорошо, остальное ему неинтересно.       Конечно, разговоров удавалось избегать далеко не всегда: Эдди то и дело хвастался, что «его переведут в настоящий Гитлерюгенд через пару недель!», на что Ричи мог только хлопать глазами, сутулиться и сухо интересоваться, где же он тогда пропадал все эти четыре года до (оказывалось, что он дурак, и до четырнадцати мальчики могут состоять только в младшей группе организации, и это не считается). Тозиер кивал, улыбался, и снова переводил тему — что-что, а это он делал чуть ли не профессионально. Если честно, почти так же хорошо, как Эдди кричал на маленьких пацанов лет десяти-одиннадцати, всего-то на два-три года младше, плохо отдающих честь; в настоящую же фурию Каспбрак превращался, когда кто-нибудь смел забыть кричалку — «Господи», — цедил он, не представляя, как же Господу наплевать, — «Как можно не выучить такую элементарную вещь?» — и кричал вместе со всеми «вся молодежь на службу фюреру!». Ввиду обидной, но неизбежной невозможности учиться, работать и заниматься, вообще-то, чем угодно, Ричи частенько ошивался вблизи тренировочных плацев, без особо интереса пялясь на процесс, но с особым — на Эдди.       Он очень сильно изменился к своим четырнадцати.       Несмотря на примитивность гитлерюгендского костюмчика, он подозрительно хорошо сидел на молодом теле, щеки ярко краснели, когда Каспбрак сосредотачивался и хотел сделать лучше, чем и так получалось, и только нож смотрелся нелепо и неправильно. В тайне Ричи хотел, чтоб ножа не было, но это желание не было обоснованным — в конце концов, они познакомились через год после вступления Эдди в отряд, и иным Тозиер его никогда не видел. В конце концов, Ричи все равно не имел никаких прав на слово в Третьем Рейхе — он то и дело заговаривал об этом перед Каспбраком, но в таких ситуациях уже Эдди неловко мялся, сжимал пальцы в руках и переводил тему.       Они, правда, пытались научить друг друга своим интересам.

***

      — Ты вступил куда? — кричит на него Эдди, зажав Ричи в одной из темных развалин на краю города; они брели туда половину дня, потому что Тозиеру было очень важно поделиться новостью, но еще важнее — сохранить ее в секрете от кого-либо, кроме милого шестнадцатилетнего Эдди. Тот только-только похвастался назначением на пост штаммфюрера, как Ричи полностью обезоружил его громким «антигитлеровская подпольная организация». По-честному, это было совсем не тем, о чем следовало говорить «громко» и тем более — кричать, но они слишком доверяли друг другу, Ричи слишком доверял Эдди, чтобы не сказать, слишком уважал их отношения, слишком по-теплому относился к другу — мама говорила в детстве так не делать, но мама не говорила много чего другого, и Тозиер все-таки решил проигнорировать и все остальное.       — Обещай: никому ни слова.       — Черт, Рич! Я не могу, ох, — он чуть ли задыхаться не начинает от ужаса и растерянности, дрожит, цепляется руками за рубашку Тозиера, сжимает ее в пальцах и очень боится. — Я не могу не сказать, это было бы неправильно, ты знаешь, «кровь и…»       — Еще раз я слышу этот лозунг — набью красивое личико.       — Боже, Ричи, это не шутки, почему ты не посоветовался со мной?       — И Бога кончай упоминать, не маленький.       Ричи не хочет уточнять, не хочет вдаваться в подробности и объяснения, потому что как он расскажет штамм-фюреру Гитлерюгенда о том, как живется еврейскому мальчику с начальным образованием и характером Тозиера в Третьем Рейхе 1937, но уже сказал, уже начал… Он глубоко втягивает воздух ртом, дергая Эдди за подбородок, только чтобы смотреть ему в чудные испуганные глазки.       — Не бойся же так, Эдс, чего ты, — я в порядке буду, ты только никому не говори, хорошо?       Каспбрака лишь сильнее трясет от прикосновений Тозиера, и он даже бросается ему в объятья, чем вызывает волну удивления, шока и даже (немного) неловкости — Ричи обнимает его, прижимает к себе очень крепко, цепляется руками за чужую гладко выглаженную форму и вдыхает чужой родной приятных запах. Ричи знает, как скоро у него не будет такой возможности, и пытается словить от единственного шанса по максимуму; так они и стоят, сливаясь в единое целое — в реалию Третьего Рейха, грязную, разбитую, испуганную, и Тозиер кусает до крови губы, пока не слышит чужой едва различимый шепот, ломанный, горький, переполненный слезами и практически ненавистью.       — Конечно, ты в порядке будешь, чудовище, куда же денешься? Я обещаю, обещаю никому не говорить, только будь в порядке, — он всхлипывает, заставляя Ричи прижать его крепче, но уже ненадолго — короткая шутка, смеющийся хрип Эдди, и тот отстраняется. — Обещаешь жить?       На самом деле, Эдди Каспбрак всегда казался Ричи немного малышом, немного недалеким, немного слабым. Он обожал Фюрера, он кричал свои кричалки, повсюду носил нож и бережно с ним обращался, он обожал свои должности, обожал Гитлерюгенд, обожал всю эту систему и чертов Третий Рейх, совершенно не видя, куда все идет, — они были знакомы пять с хвостом лет, объяснимо и заслуженно числились лучшими друзьями, и вплоть до этого момента Ричи считал Каспбрака малышом.       Он задерживает дыхание, ожидая ответа Тозиера, а тот не дышит, потому что не верит, что малыш-Эдди, действительно, задал этот вопрос — черт с ним, да Эдди по-настоящему приказывал Тозиеру, и это выбивало из себя, а когда подобное происходило с Ричи он обычно начинал смеяться и шутить, чтобы как можно скорее вернуть себя в норму, и сейчас — не исключение.       — Черт возьми, какой же ты милашка! Не волнуйся, никому не сжить со свету Ричарда Расчудесного Тозиера, — и кудрявый касается щеки друга, легонько дергая за нее, чем вызывает одновременно взрыв негодования и разрядку атмосферы.       Они не говорят об этом вопросе, блеске в глазах Эдди и тайном увлечении Ричи целый год.

***

      Но они вспоминают этот разговор девятого ноября 1938.       Эдди выдергивает Тозиера за руку с улицы, долго ведет по аллейкам, дворам и самым тонким переулкам, направляясь к черту на рога, и любой бы потерял представление места и времени, не знай он город так, как был с ним знаком Ричи; парень следил очень внимательно, хмыкал то и дело чрезвычайно довольно, а местами — редко, но все же было, — даже удивленно. Весь предыдущий год Тозиер переосмысливал для себя Эдди, глядел на него с сотен новых сторон и тысяч углов, пытаясь осознать, где и когда упустил все эти замечательные черты его маленького штаммфюрера: тот был сообразительным, исполнительным, не милым заучкой тупых кричалок, а преданным последователем своих идей (конечно, Ричи ни на мгновение не прекращал думать, что как-то да идеи все-таки были не исконно Каспбраковскими, но нельзя было не признавать редчайшей упертости в стремлении достигнуть правления «великого» Третьего Рейха). Признаться, Ричи даже гордился своим мальчиком и безумно любил тот факт, что, во-первых, это могло быть и его влияние, а во-вторых, этот волевой человек вырос из того малыша-заучки с площадки во дворе.       Тозиер не может сдержать хмыкающей улыбки, а потом Эдди прижимает его к стене — снова — и — снова — приказывает.       — Немедленно проваливай из города.       Ричи любуется движением строгих мягких губ, внимательно смотрит на чужие напряженные, злые глаза и не улавливает ни слова. Это первый раз, когда он безудержно влюблен в каждое движение друга, влюблен настолько, что не может совладать с собой даже во время получения информации такой степени важности. А Каспбрак все держит его своими тонкими, но подозрительно цепкими и сильными пальцами за грудки и жмет к холодной каменной стене, вокруг пахнет немного снегом и сильно — им, Эдди, его рубашкой цвета хаки и черным галстуком, его значками на груди и красной тряпкой на плече, его грубым ремнем с приевшимся «кровь и честь» и его так гордо носимым ножом…       — Ричи, мать твою! Ты меня слушаешь или нет?       И Тозиеру безумно хочется признать, признать вслух, как же ему нравится этот повелительный тон именно от Каспбрака, но наваждение смывается, когда Эдди напрягается и вздергивает Ричи за шиворот.       — О, прости. О мамке твоей вспомнил, так о чем ты?       — Это абсолютно не вовремя, дурак! Тебе нужно сейчас же бежать из города, слышишь меня? — и еще до того, как Ричи спрашивает, Эдди ломается и начинает сорвано, безудержно шептать. Ричи знает, что он, наверное, кричал бы, не будь информация такой тайной, и это еще один безупречный плюс Каспбрака. Тот твердит про антисемитизм, про нападение, про ненависть, концлагеря, плачет на бесшумном, одними губами «война», а Ричи прижимает его к себе, гладит по волосам и, не думая, касается губами макушки, стараясь как можно быстрее его успокоить, но и обязательно дать выговориться.       — Неужели, — всхлип, — неужели, тебе не страшно? — еще один, а руки тянутся к кудряшкам Тозиера и абсолютно непроизвольно крутят их на пальцах. — Это ведь… это ведь тебя будут, в первую очередь, тебя… лагеря…       — Молчи.       И они снова стоят в тишине, пока Ричи подбирает слова и успокаивается. Ему ни черта не «не страшно», когда узнал, когда догадался — он дрожал от ужаса и гнева, но бояться было бессмысленно да и поздно уже, вот Тозиер и перестал. Переработал страх в ненависть и вполне готов был сражаться и жить на подобном топливе.       Он опускает голову, встречаясь глазами с Эдди. Те, буквально, на мокром месте, и Ричи осторожно улыбается, стирая слезы с нижних век большими пальцами.       — Ты обещал жить, Ричи, уезжай из города, я прошу тебя, бери все и беги, ты обещал, обещал, обещал, — шепчет, срываясь на слезы и хриплые вздохи, и Ричи не выдерживает — касается руками тонких прозрачных скул, зарывается подушечками пальцев в мягкие темные волосы, наклоняется и целует. Эдди не замирает, не застывает в мгновении и пространстве, как это происходит в романтических драмах, — он отвечает грязно, мокро, просяще, отвечает отчаянно и страстно, не отпуская, даже если воздуха, казалось бы, практически не остается; а когда отстраняется, то упирается лбом о лоб Ричи и молчит, молчит, пока не произносит глупое, очевидное, «боже, в каком же мы дерьме», и Тозиер глухо смеется.       Это их последний смех вместе.

***

      В ночь разбитых витрин, хрупкую, безоблачную, в знаменитую Хрустальную ночь с девятого на десятое ноября 1938 Ричи не сидит в стороне — вся их АПО не прячется по домам: они выводят евреев из домов, кричат на улицах, вырубают солдат и молодых ребят из Гитлерюгенда, режут их, не имеют возможности одержать победу, но сражаются. Ричи благодарен всем богам за то, что не встречает Эдди на дорогах. Ричи вырубает с десяток солдат, палит по сотням и убивает пару — честно, он не считает, потому что это отвратительно. Он вспоминает о числах в поезде, куда его, отравленного каким-то, кажется, грязным газом, пихают военные; в поезде ему удается прохрипеть страшное «куда?», а в ответ — плач девушек откуда-то сзади и знакомый голос из-за спины «лагерь, куда ж еще». Ричи рад, что Стэн жив, но еще не готов спрашивать, выжили ли остальные, и, если да, сколько из них в этом поезде, поэтому он тупо кивает и сворачивается в клубок на полу у ног Уриса, забываясь беспокойным сном.       Ему восемнадцать сейчас, девятнадцать — в начале войны. Из лагеря его выпускают, всем им дают уйти, да только войну никто не бросает. Их антигитлеровская уже не такая подпольная организация набирает обороты, счетчик добрых дел — сотни и тысячи имен спасенных, и все вроде бы идет хорошо, но рыженькая Беверли Марш, их третья, погибает в сорок втором, а после этого «хорошо» становится страшным сухим миражом. Ричи рассказывает Стэну про Эдди и сам ложится в сорок четвертом, унося с собой две сотни фашистских жизней.       В начале сорок пятого Урис спасает Каспбрака от пуль, и тот понимает, почему. Они дарят друг другу по шансу и расходятся, а в мае Стэн кричит на салюте завещанные Ричи слова, пока Эдди стреляет себе в голову, потому что кроме Рейха у него ничего нет.