Камень сердолик

Лохмач, Тоно-Топор и Шатун согласились сразу. И не последнюю роль в их согласии сыграл мешочек с монетами. Подельники, ставшие друзьями, страстно мечтали об одном и том же – выбраться из нищеты, выгрызть всеми силами сладкий кусочек и зажить честно. Выбиваться в помощники к Ночному Правителю никто не хотел – те, как правило, жили красиво, но недолго, а если всю жизнь промышлять мелкими кражами, то так и останешься мелкой сошкой, перебиваясь всю жизнь с лепёшки на воду, да ещё и от каждого патруля стражников хорониться будешь. А потом что, когда воровством промышлять не сможешь? Милостыню у Храма просить именем Небесной Благодати? Так что деньги жреца – это был шанс на более или менее обеспеченную и честную жизнь. А воровской романтики вся компания уже наелась до тошноты. Ловкач Эно немного подумал, но не нашёл изъяна в плане брата Иммаира, поэтому он тоже согласился. За малышом решили идти втроём – Ала, сам Адо-Шатун и Ловкач Эно. Тоно-Топор с его физической силушкой в данном случае был бесполезен, да ещё и внимание к себе лишнее привлекал, поэтому его отправили на пристань - пошататься среди грузчиков ради создания впечатления – раз Топор здесь, значит, и остальные где-то неподалёку, просто маскируются хорошо. Лохмач же должен был встретить дорогих гостей в убежище и дождаться возвращения Алы, Шатуна и Ловкача с малышом. Всё было продумано. Приют Храма располагался на окраине – это был тихий, неприметный домик, вполне приличный с виду, с вымытыми окошками и белёными рамами, с выкрашенными синей краской подоконниками и желтоватой, явно не новой, но ещё крепкой черепицей. Со слов брата Иммаира там сейчас жили две кормилицы, четыре пожилые храмовые послушницы для ухода за детьми, престарелый брат-целитель и привратник, исполнявший заодно и роль охранника. Малышей там сейчас было не более восьми – все возрастом от полугода до полутора лет, совсем уж младенцем был только тот, кого предстояло выкрасть, – все мальчики, ведь после того, как Храмовому приёмышу исполнялось полтора года, его переводили в другой приют, а уж затем – в Храмовую школу. Двое суток Ловкач, Шатун и Ала, таясь, наблюдали за жизнью приюта и не нашли в ней решительно ничего криминального. Послушницы возились с малышами, не кричали на них, не шлёпали, дурное настроение не срывали, кормили и обихаживали, судя по всему, неплохо, малыши не выглядели голодными или грязными. И вообще, дни стояли тёплые, и дети довольно много возились на улице в специальной большой загородке, под неустанным присмотром одной, а то и двух послушниц. Единственным исключением был младенец – он часто плакал, плохо брал грудь, на что жаловалась приставленная к нему кормилица, и вообще был беспокоен. Старый целитель частенько осматривал малыша и разводил руками, не находя у него никаких младенческих недомоганий. «Наверное, по отцу тоскует, - неожиданно подумала Ала, сидящая на чердаке дома напротив и наблюдавшая за жизнью приюта, - может, раз он такой необычный, чувствует, что его с отцом разлучили, хоть и кроха совсем…» И сердце девушки сжалось. Ала никогда особо никого не жалела - жизнь к этому не располагала, но младенец порой заливался плачем так горько, что сердце разрывалось. На второй день Ала поняла, что младенец вообще отказался брать грудь, и целитель велел выкармливать его из бутылочки. Честно говоря, девушка даже обрадовалась – меньше проблем, вряд ли брат Иммаир и отец малыша в бега с собой прихватят ещё и кормилицу. Из бутылочки малыш тоже ел неважно, но хотя бы глотал подогретое молоко. А ещё днём Але удалось подслушать разговор между старым целителем и одной из послушниц – та спросила, почему с хилым, капризным малышом так возятся, не проще ли было бы предоставить малютку его судьбе. Целитель моментально перестал быть добродушным старичком и отчитал послушницу, заявив, что это не её ума дело, что брат Никело лично приказал подрастить мальчишку в хороших условиях и что после этот ребёнок отправится прямиком в Ловушку Заблудших. Ала не знала, что это такое, но судя по тому, как охнула женщина, Ловушка Заблудших была тем ещё гадким местом. Послушница же ещё и жалостливо спросила: - И как же туда такого маленького? Помрёт ведь… - Молчи уж! – нахмурил брови целитель. – Ишь, раскудахталась! Не нашего ума это дело, так Высшие братья распорядились, а их устами говорит сама Небесная Благодать! Наше дело простое – выкормить до нужного возраста, да чтобы здоровенький был и смышлёный, а там пусть другие думают! Что-то об остальных ты так не печёшься! - Так ведь других в Ло… - под сердитым взглядом жреца женщина осеклась, но потом всё-таки продолжила, - … других в то место не отправляют, сначала в приют, потом в школу… А туда… Это же дитя невинное, разве можно так? - Молчи, сказал же, дура! – фыркнул целитель. – Это непростое дитя, не такое, как обычные малыши невинные! И вообще – делай, что велено, а то будешь на старости лет милостыню у Храма просить! Послушница опустила глаза и кивнула, больше подобные разговоры не возобновлялись, но Ала сердцем почувствовала, что малышу грозит что-то совсем плохое. И поклялась, что сделает всё, чтобы похитить его из этого места. А уж родной отец и беглый жрец сумеют о нём позаботиться. Во всяком случае, в брате Иммаире Ала не сомневалась ничуть. Проникнуть в приют было решено глубокой ночью. Эно предлагалось стоять на стрёме, а Ала и Шатун должны были преодолеть хлипкий заборчик, миновать привратника и пробраться внутрь домика через кухонное окно. А потом разыскать комнату, в которой спал малыш, забрать его и тем же путём вернуться. Просто, как грабли. А чтобы малыш не разревелся по пути, у Алы был с собой смоченный лёгким снотворным зельем платок. Прижать его на минутку к носику малютки – и он будет спать несколько часов мирно и глубоко. Зелье варил Лохмач, великолепно разбиравшийся в травах, дозу отмеривал тоже он, и Ала ему верила. Лохмач был необразован и даже грубоват, но дар к лечебным зельям у него определенно был – это все признавали. Шатун, Ловкач и Ала дождались ночи, в окнах домика давным-давно погас свет, тихая улочка была пуста и безмятежна. Самое время пробираться в дом. Проникнуть удалось без проблем – казалось, местный персонал и в мыслях не имел того, что их кто-нибудь может попытаться ограбить. Привратник-охранник, правда, пару раз обходил двор, светил фонарём, но при этом так громко зевал и бормотал себе под нос отнюдь не моление к Небесной Благодати, что становилось понятно – делает он это только по привычке, вколоченной многолетней железной дисциплиной жрецов. И впрямь, никто вменяемый в этот домишко не полез бы – что там брать? А сопливых крикунов у обитателей Старого Города и своих было достаточно, незачем было увеличивать их число малышнёй из приюта. Напротив, судя по обращению с детишками послушниц, иным в таком приюте и получше было, чем в бедных трущобах. Итак, Ловкач остался стоять на стрёме, а Ала с Шатуном беспрепятственно проникли внутрь… и тут началось что-то непонятное. Невеликий с виду домишко оказался со множеством комнат и переходов, каждую запертую дверь приходилось отпирать и убеждаться, что ничего особенного там нету – сложенное стопками имущество, покрытая чехлами мебель или спящие на узких кроватях послушницы. Ала удивилась. За время своего наблюдения она точно видела, что комнаты с малышами находились на первом этаже – послушницы распахивали окна и отдёргивали занавески, освежая помещения, но они отыскали кухню, аж три кладовые, комнаты послушниц, ещё две – с игрушками и потёртыми коврами на полу – видимо, здесь дети играли, что-то вроде библиотеки, парадный кабинет с портретами на стенах и массивным столом в центре, что-то вроде часовни, спаленки женщин… но ничего похожего на комнаты, где спали малыши. А в надстройке на крыше были только пустые помещения, да и рискованно спальни малышей размещать на втором этаже, некоторые любопытные могут на подоконник залезть и вниз сверзиться. Когда они обошли клятый домишко по второму кругу, Шатун пробормотал: - Что-то здесь нечисто. Кто-то нас водит, Ала. Это ловушка. Ала и сама пришла к этому неблагоприятному выводу, но вернуться ни с чем к брату Иммаиру и ждущему своё дитя отцу?.. Тем не менее, она процедила – тихо, одними губами: - Осмотрим ещё раз. Потом уходим. Значит, не судьба. Шатун кивнул с явным облегчением. И тут откуда-то донёсся тонкий детский плач. Шатун и Ала рванули на голос и оказались… перед ровной белёной стеной. Но тут ребёнок заплакал ещё раз, и прямо перед обалдевшими воришками в стене возникла дверь. Обыкновенная, деревянная, с потёртой ручкой. Раздался тихий сонный женский голос, напевающий какую-то песенку, малыш хныкнул ещё пару раз, а потом затих. - Вот у них какие штучки, - прошептал Шатун. – А я думаю – что ж так просто всё… Ой, непросты братья-жрецы, ой, не просты… - Жди здесь, - прошипела Ала. – Я иду. И тихонечко отворила дверь. Та даже не скрипнула, и Ала поверила, что везение начинает к ним возвращаться. За дверью, как она и думала, оказалась детская спаленка. Несколько кроваток с чистым бельём, на которых ровно сопели малыши и одна колыбелька, возле которой дремала на матрасике молодая женщина в белой длинной ночной рубашке. Рядом с матрасиком стоял невысокий столик с глиняными бутылочками. Ну, понятно, молоко, малыш же вроде грудь брать отказался… Ала бесшумно скользнула к кроватке, малыш в ней спал – такой милый, беззащитный и розовенький, что Ала почувствовала, как её против воли затопляет волна нежности. Вот как такого можно с родным отцом разлучить? И чего его дура-послушница хилым назвала? Щёчки розовые, ручки в "перевязочках", хорошенький такой... Был бы этот малыш её – тоже бы разлуки не вынесла. Ала осторожно прижала к личику младенца платок, потом сразу отняла, он даже не пискнул, только задышал ровнее и глубже. Всё, порядок, теперь крик не поднимет. Девушка осторожно достала малыша из кроватки, укутала в тёплое одеяло и бесшумно отправилась к двери. Кажется, всё получилось. Но, едва шагнув за порог, она поняла – сглазила. Шатуна прижал к стене давешний привратник, выглядевший далеко не таким старым и ленивым, как днём. И в горло верного соратничка упирался короткий меч. Шатун тут же сделал умоляющие глаза – прости, мол, проглядел… А привратник хрипло прошептал: - А ну отнеси ребёнка обратно, шалава… Прав был брат Никело, а я-то ещё не верил. Отнеси дитя назад, не усугубляй вину… Сейчас здесь будут братья, и мало вам не покажется, ворьё поганое. Он не врал – Ала это чувствовала, их переиграли по всем статьям, похоже, у братьев были на месте мозги, и они сумели связать внезапный побег одного из своих вкупе с осуждённым еретиком и этого малыша. Но сдаваться Ала не собиралась. Девушка умело изобразила испуг и раскаяние, упала на колени и поползла к привратнику – пощади, дескать. Но ребёнка из рук не выпустила. Жрец брезгливо скривился, он не считал двух юных воришек серьёзными противниками… И жестоко просчитался. Подобравшись поближе, Ала взметнулась, как пружина, и ударила жреца ногой в самое чувствительное место. Шатун, сумевший уловить это движение, увернулся от меча, и тот пронзил пустоту. - Беги, Шатун! – крикнула Ала. – Беги, я догоню! Шатун не стал дожидаться, рыбкой выскочил в распахнутое окно, раздался грохот, ругательства, но Ала седьмым чувством поняла, что её бравый приятель сумел удрать. Вот только у неё самой времени не оставалось нисколечко, в комнату уже ломились вооружённые жрецы. Да и привратник, кое-как оклемавшись, уже поднимался на ноги, перекрывая ей путь к окну. - Убью! – прохрипел он. – Убью, шалава! Ала обвела жрецов насмешливым взглядом, поправила аккуратнее на руке продолжавшего мирно спать младенца и, сжав свободной рукой Последний Шанс, бросила оземь, насмешливо пропев: - А я ходила по льду – и ходить буду! А я любила вора – и любить буду… Раздался короткий треск, и девушка с младенцем просто исчезла, оставив ошарашенных жрецов в полной растерянности.