Под маской еловой ветви

В ушах звенит, и чувство, будто в голову вставили штыри, после насильно вдавливая под кору головного мозга огромный кусок давно позабытых воспоминаний: тех, что так пыталась запрятать в глубине его сознания испуганная мать. До этого момента важная цель была выполнена. Сейчас же — сбой в системе. Перезагрузка всего механизма, которую так не горят желанием встречать нервные клетки. Табун мурашек топчет Чимина с головы до пят, прибивая стоящим к полу; руки неумолимо дрожат, будто у уже который год не прекращающего находиться в запое алкоголика, а в голове как раз царствует та анархия, что обычно посещает последних упомянутых, приводя в хаос только что пробудившиеся мысли с воспоминаниями. Пак повторяет как мантру «не нервничать, не нервничать», но уже через буквально пару секунд вылетает из комнаты и несётся по лестнице на первый этаж, резко минуя косяк и распахивая дверцу недавно вычищенной кладовки. Он отбивает чашечки колен, падая на жёсткие доски перед большим и крепким чемоданом, предварительно стукнув пальцем по выключателю, и одним быстрым движением расстёгивает молнию, чуть не вырывая ту с корнем. Трясущимися пальцами копошится в нём, положив чемодан горизонтально, а потом вновь вспоминает. Переворачивает на спинку, расстёгивая внутренний карман. Хочется кричать, потому что реальность так больно сдавила челюсть, что страх липким веществом постепенно топит в себе Чимина, забивая вязкой субстанцией лёгкие, ибо Пак кладёт себе на колени потрёпанный временем бумажный пакет со всеми своими разнообразными тетрадями, но, как по закону всех фильмов, оттуда выпадает исписанная бежевого цвета обложкой тетрадь. Нервы по крупицам, будто в песочных часах, медленно и поочерёдно ссыпаются вниз, затягиваясь в болото неотвратимого страха и осознания, падают с еле слышимым шуршащим звуком, как затихает всё желание двигаться и верить в происходящее. И будто бы кто-то нависает грозовой тучей над тобой, давя на плечи и погружая глубже в эту мрачную пучину, но песочные часы переворачиваются, восстанавливая ход. Все воспоминания, вплоть от самых ранних событий до этого момента, заново вырисовываются в памяти, не исключая даже самых мелких деталей. Идея появляется быстро и неосознанно, заставляя Чимина поднять на ноги своё трясущееся тело и без лишних мыслей одеться в рабочие вещи с верхней одеждой, попутно подхватив с полки связку ключей и выкатив на улицу массивный велосипед. Когда Пак закрывает все двери, слабый мороз колет кончики пальцев, но, закончив необходимое действо, Чимин молниеносно срывается с места, перекидывая ногу через разгоняющийся транспорт. Дом становится чужеродным; нет абсолютно никакого желания возвращаться в свою привычную обитель вновь, ибо сейчас она перестала ощущаться безопасной и обволакивающей домашней атмосферой. Своей. На данный момент где-то в душе скребутся жужжащие чувства беспокойства, страха за себя, волнения и надвигающейся опасности, чувство вторженности в твою обезопашенную крепость — теперь она не кажется таковой: хочется уехать навсегда и от греха подальше, продать недавно приобретённый дом, купить машину и ехать, ехать, ехать. Конечно, тут не стоит забывать о деньгах, которые в кошельке у Чимина не присутствуют. В принципе, абсолютно никакой человек вначале не будет верить, что нечто страшное произошло с ним, что самые нежеланные в своей жизни события произошли именно с ним; но затем они протягивают свои когтистые лапы к горлу, прокусывают своими острыми клыками кожу, и только именно в этот момент человек начинает принимать реальность, решать возникшие и достаточно серьёзные проблемы, если таковые вовсе являются возможными к решению. Хорошо, что Пак способен осознавать всё сразу, даже как только они появляются слишком неожиданно. Не принимать это во внимание просто невозможно. Затерявшиеся на дне кармана пальто наручные часы оповещают о том, что сейчас девять утра — библиотека открыта. То же показывает и приветствующая на больших стеклянных дверях табличка о днях и времени работы, посему Пак уверенно заходит вовнутрь, встреченный самым приятным на данный момент чувством: прогретым до невероятно уютной теплоты воздухом, поселившимся здесь. Это своеобразно успокаивает и дарит лёгкость, но сейчас время утекает не для этого. Он спешно поднимается по двум широким ступенькам, осматривая стоящие неподалёку письменные столы и отмечая, что помещение пустует, чтобы затем подойти к пожилой женщине, что подняв голову стоит за своим рабочим местом. — Добрый день, — здоровается Чимин, пытаясь поддерживать в голосе нотки добродушного тона, а не дёрганого беспокойства, протягивая читательский билет, который предварительно вытянул из кошелька. — Можно ли у вас попросить архив газет давности так… — мысленно подсчитывает года и сглатывает вставший в горле ком, всё ещё натянуто улыбаясь, — двенадцатилетней-тринадцатилетней где-то? — Конечно. Третий этаж, секция пять. Стеллаж на правой стороне под номером двенадцать, — отчеканивает та, а после наставляюще добавляет: — соблюдайте, пожалуйста, тишину и порядок. Как будете уходить, разложите всё по местам. — Да, знаю, — Чим кивает и благодарит женщину, разворачиваясь в сторону лестницы. Впервые Пак приходит в библиотеку не затем, чтобы что-то взять для прочтения в свободное время, не с теми светлыми и предвкушающими избавление от усталости мысли, а со страхом, с тянущим чувством внизу живота, с будто бы разнообразными фобиями, что витают сейчас над ним, как злые духи, пытающиеся завладеть душой или что там они похищают у людей, следуя рассказам из мифологии. Чим проносится вихрем мимо всех возвышающихся стеллажей, шкафов, полок, наполненных аккуратно рассортированными книгами, и на автомате заворачивает в необходимую сторону, разглядывая наверху табличку с подписью пятой секции. Чуть не сметает стоящий возле стены фикус, когда с молниеносной скоростью перемещается меж полок, складывая всю корреспонденцию давно прошедших лет в несколько больших стопок, занимая разом два стола. Принимаясь лихорадочно пересматривать страницу за страницей, заголовок за заголовком, Чимин почти что стирает подушечки пальцев о поверхность бумаги, усиленно пропуская через себя каждую букву в поисках. Виски зажимает от тревоги, отчего хочется от злости на себя, от собственного бессилия разбросать эту чёртову макулатуру и чуть ли не изорвать, но этот способ ни к чему хорошему не приведёт: лишь к печальным последствиям. В таких ситуациях используют методы быстрого логического мышления, без паники и других эмоций, убирая только и дело постоянно всплывающие негативные чувства на второй план. Надо лишь вновь собрать рассыпавшиеся крупицы в разбитую фарфоровую чашу часов, надо лишь просто взять себя в руки и вовремя вспомнить, что любая ситуация имеет свой выход, любой тупик возможно обогнуть, если… Сконцентрированный взгляд буквально упирается всеми своими силами в заголовок какой-то потрёпанной газеты и ни в коем разе, по какой-то, видимо, особой причине, не желает сдвигаться с насиженного уже вот как минуту места. Часы восстанавливают свой ход так же, как и время, что молниеносно оповещает о своём продолжении течения звуком шаркающих по паркету ног, который вовсе остаётся незамеченным. Шаги такого же посетителя, как и Чимин, удаляются, опять-таки оставляя Пака наедине со своими мыслями и нерешёнными, достаточно сложными задачами. «— Жители ближайших городов оповещают о тех же самых событиях, что и люди из центра, — как рассказывает Чон Сынёль, корреспондент нашей газеты, — власти задумываются о том, что это действительно не выдумки и не шутки каких-то вандалистических групп, как они думали ранее. Недавний инцидент смог доказать то же самое: посреди города были убиты разом три человека, как позже выяснилось — носители онкологических заболеваний, путем безоружного насилия. Видеокамеры зафиксировали присутствие человека в чёрной маске, что во время, так сказать, неожиданного убийства трёх жителей взмахнул руками, что, как нам кажется, свидетельствовало о…» Чимин резко перескакивает через три абзаца мелкого шрифта — видимо, редактор хотел уместить всю информацию, известную журналистам на тот данный момент, — и вновь читает. «— По словам многих очевидцев, эти «нелюди» или «духи», «призраки» способны перемещаться в пространстве: не так давно житель Японии, Мурасаки Ханджи, зафиксировал на камеру мобильного телефона одного из таких призраков. Мы попросили рассказать нам больше подробностей: «— Я отчётливо помню, как вернулся домой, где горел свет, но никого не было,» — утверждает Мурасаки. — «В тот момент я сразу же подумал, что что-то случилось, поэтому осторожно прошёл в дом, но как только я заметил раскиданные кругом вещи, то поспешил снять всё на камеру, надеясь на лучшее. Я… моя собака… она лежала на кухне и еле дышала, когда я заметил человека с чёрным капюшоном на голове. Он резко исчез, это… это видно на камере, но, знаете, мне было всё равно, поэтому я бросился к Нэлли. Слава богу, с ней всё было нормально, лишь удар. Я выскочил на улицу вместе с телефоном, и на камере можно увидеть, как он рвано перемещается, это просто ужас… Боже, это так страшно — вдруг бы это могло случиться со мной?». То же рассказывают жители и нашей страны: некая…» Хмуря брови, Чимин в спешке переворачивает страницы то туда, то сюда, но, не находя нужной информации, начинает искать другие газеты из горы макулатуры, постоянно сверяясь с датой удачно найденного выпуска. Пыль ощутимо оседает на подушечки пальцев. «В обществе воцарилась паника — люди взволнованы; что будет дальше?! Убийства не прекращаются, следователи прикладывают все свои усилия в попытках задержать странных убийц, разобраться в последовательности их действий! Многие люди бунтуют и призывают властей выделить им какую-никакую защиту, ведь с каждым днём убийц становится всё больше, а мирных жителей всё меньше. Последние выезжают за город, в маленькие поселения, ради собственной защиты, ведь правительство, видимо, не желает слушать граждан. Предоставляем вам последние комментарии читателей: «— Что же, подождём, пока их постигнет то же, что и постигает нас.» «— Я не могу жить в постоянном страхе, как и моя семья! Надо объединять усилия и что-то делать, раз высшая власть не желает вмешиваться!» «— Когда им не будут платить налоги, потому что всех людей истребят, тогда-то они и возьмутся за голову»». Чимин невесело поднимает уголок губ в усмешке и переворачивает страницу в ожидании читать далее, но утыкается взглядом уже в другую статью. Удивление сразу же сменяет раздражение: «почему так мало?», и приходится искать следующий номер, следующую газету. «Паника возрастает: в сеть попадает ролик очередного очевидца, но на этот раз видео содержит поистине шокирующий материал. В следующие часы после выкладывания видео появляются ещё и ещё, с разных ракурсов и с разных точек.» А вот это уже интересно. Чимин не берёт во внимание очередные наполненные ужасом и возмущениями комментарии читателей и остальных людей и опускает глаза в конец страницы — джек-пот! — где указана напечатанная ссылка на источник с видеоматериалом. Пак подскакивает со стула так же, как подхватывает почти что на лету газету, что нечаянно смахнул, и ускоренным шагом, чуть ли не бегом, преодолевает расстояние до лестницы, спускаясь на второй этаж. Он бросается к ноутбуку, рывком открывая и зарабатывая недовольный взгляд неподалёку стоящего работника, и снова раскрывает газету, положив её на стол. Через минуту он уже вбивает ссылку в адресную строку и действительно молится, лишь бы она открылась. И она открывается так же, как и сильный ветер, почти до треска раскачивающий деревья на видео, чуть ли не ураган; а после постоянно дёргающаяся камера поднимается, и над домами в некоей деревне возвышается нечто, что приобретает нечеловеческую форму. Будто окутываемое тьмой, оно находится в эпицентре разбушевавшейся стихии, постепенно увеличивается в своих объёмах, втягивая в себя порывы будто бы разорвавшейся чёрной материи и питаясь ею. Чимин, не отрывая взгляд, трясущимися руками тянется к наушникам, а когда надевает, то тотчас же жалеет об этом: гортанный рёв разрывает шум порывов ветра; слышится треск: из спины будто бы восставшего из тьмы чудовища прорезаются острые, как копья, но кривые и неестественные, как ветки деревьев, будто кости — Чимин не находит этому каких-то охарактеризовывающих слов, ибо страх заполняет всё тело с наравне с отвратительно пугающим ужасом, да так, что не пошевелиться вовсе. Парень не замечает того момента, как оно исчезает в очередном туманном порыве ветра, будто бы никогда не существовало, и видео заканчивается, предлагая посмотреть похожие. Чимину не надо. Чимин уже насмотрелся до обморочного состояния: ведёт не по-детски, в глазах — мелькающая темень, наверное, та, из которой и восставало это чудище, дыхание резко сбилось, а руки до сих пор трясутся так, что не перевернуть нормально даже лёгкую страницу недавно исследованной, но не до конца газеты. Нет сил даже оглянуться и посмотреть, есть ли кто на этом этаже, хотя это на данный момент не надо, исходя из того что вздохи Пака были слышны более, чем отлично. И Чимин вновь собирает крупицы рассыпавшихся нервов из расколотой на части чаши самообладания. Пока что удачно. Пальцы перелистывают несколько страниц, а глаза утыкаются в последний абзац как назло последней страницы: «…самое жуткое, что это настоящее порождение тьмы имело на предполагаемом месте лица не чёрный цвет, а глубокий, необычный тёмно-синий.» Чимин закрывает глаза и пытается размеренно втягивать носом воздух и так же выдыхать, повторяя это всё несколько раз. Складывает руки перед собой на старой раскрытой бумаге и упирается лбом в них, позже резко распахивая глаза. Взгляд сразу же цепляется за собственное запястье, останавливаясь на аккуратно завязанной красной ленточке. Хочется кричать. По каким, интересно, причинам чёртова судьба не желает спрашивать разрешение на какие-либо нововведения в чужую жизнь? Она эгоистична до беспамятства и могущественна, как король всех наций; никогда не соизволит опуститься до людского уровня. Желание доказать обратное восстаёт как Атлантида несколько веков назад из морских пучин увеличивающейся злостью в груди у Чимина: он дёргается и поднимает голову. Самоуверенный блеск в глазах будто бросает якорь возле водоворота и помогает всплывать постепенно нарастающему пылу противостояния, рвения к правде и некой озлобленности на жизнь, ставшей теперь наполненной непрекращающимся испугом и бесконечными тревогами, что, кажется, уже никогда не прекратятся. Никто не постоит за твою жизнь кроме тебя. Лишь ты волен бороться, ведомый целью и гонимый эмоциями. Только ради самого себя. Светодиод на ноутбуке погасает, а Пак торопливо спускается на предыдущее местонахождение, разграничивая свой мозг на несколько баррикад и расчерчивая рамки с последовательно расположенной и полученной информацией: видео было выложено в сеть двадцать четвёртого сентября, газеты датированы где-то с начала летних месяцев — значит, именно за этот период так называемые «духи» смогли взять под контроль большую часть населения Азии. Чимин разрушает ещё одну стопку старых газет и сверяется с датами, пролистывая некоторые в поисках даты окончания «властвования». И, наконец, натыкается на жирно выведенные заглавные буквы посередине листа: «АБСОЛЮТНОЕ ЗЛО ПОВЕРЖЕНО». В висках гремит набатом и пульсирует, отдаваясь режущей болью в затылке; в голове — сносящий всё на своём пути тайфун, к которому нет пульта управления или уздечки, что можно набросить и взять под контроль, но Чимину всё-таки удаётся навести порядок в царящей анархии. Первое декабря — день, когда всё закончилось. День, когда исчезли разом неизведанные человечеством духи, оставив после себя горе в разрушенных семьях и заполненные морги, кладбища, боль в сердцах потерявших дорогого им человека людей и вопросы, не имеющие ответа: «кто они?», «какова их цель?», «откуда они взялись?» и многие другие, что вновь всплыли на поверхность спустя столько лет. Первое декабря — день, когда Чимин сталкивается нос к носу со странным парнем, имя которого — Юнги. День, когда, кажется, он обретает друга, в которого никто не верит, и сейчас Чимин осознаёт и корит себя за то, каким глупым он был в детстве. Только вот оно на то и детство: дети не умеют размышлять и задумываться над какими-либо ситуациями — им это просто неинтересно. Пак корит себя за то, что не додумался попросить ответов у этого парня на интересующие его сейчас вопросы (здесь можно смотреть предыдущий вывод), но, тем не менее, на данный момент их возникает всё больше и больше. И самый главный, от которого берут начало все последующие: «какова главная цель, эпицентр связи, откуда это всё возникло?». Чимин имеет завершённую временную ленту с датами основных событий, только по какой именно причине Пак находится в этой страшной и не менее опасной истории? По какой причине абсолютное зло снова пробудилось, уничтожая людей с новыми силами? Оно спало? Набиралось сил для полного уничтожения человечества, только повторного? Откуда оно вообще взялось? Кровь стучит в висках из-за продолжительного положения головы лицом вниз, и Чимин смотрит на раскрытую газету, где напечатан перечёркнутый кадр из видео. Рассматривая чёрно-белое изображение, Пак вглядывается в приблизительное месторасположение лица: краски восстанавливаются по будто бы акварельным мазкам, смешиваясь в жуткие оттенки, стекают вязкой жидкостью вниз, окрашивая остальные детали. Тьма в еле различимых прорезях для глаз будто смотрит на Чимина в ответ и являет собой глубокий тёмно-синий. Кинематографичная лента в голове с бешеной скоростью отматывается назад, в ночь сегодняшнего дня, где его встречает абсолютно такая же картина. Оглушительный шелест газет эхом отлетает в сознание; Чимин впопыхах складывает бумаги и облокачивается на локти, взъерошивая пальцами пряди волос. Паззл складывается практически сразу, сшибая всё на своём пути. Хочется выть. «Юнги — абсолютное порождение зла, пришедшего по непонятным причинам, чтобы истребить людей, — говори бы Чимин это вслух, голос бы точно надламывался. — Кто он, зачем? Почему? — Пак судорожно выдыхает, складывая раскрытые ладони друг на друга будто бы в молитвенном жесте перед лицом. — Успокойся. Успокойся. Должна быть причина. Должна же быть эта чёртова причина и объяснение, почему именно я присутствую во всей этой ситуации, почему… А если… меня надо прикончить или скормить кому-то, чтобы… А зачем, собственно? Я лишь один из людей, которых клали пачками несколько лет назад опять же, по неизвестной причине, что отсиживается у чёрта на куличиках. И тут вопрос: почему меня всё ещё не прибили? — от этой мысли одновременно и передёргивает, и возникает облегчение, надеется, не отложенного момента. — Одно известно точно — прикончить меня могут в абсолютно любой момент, поэтому, чёрт, да хоть поезжай на край света! Твою же мать, как это всё связано между собой? События в детстве и в настоящем… Что этому Юнги надо? Чего он хочет добиться? Это…» Размеренное тиканье наручных часов лезвием разрывает мысли, возвращая парня в реальность. Сознание неспешными движениями выбирается на свет, жмурясь, а после не хочет принимать, что через полчаса надо бы уже быть на работе. Чимин отрывисто думает, что теперь его точно должны вернуть на законное место. — •●• — Отливающая серебристым дверь легко поддаётся, когда Чимин самодовольно переступает злосчастный порог, натягивая приветливую улыбку. Он оттягивает низ белой рубашки, поправляя её сзади, и мысленно благодарит себя за утреннюю, даже в панике, сообразительность, пока сидящий за длинным письменным столом мужчина не поворачивается от огромного во весь рост окна к зашедшему человеку. В его глазах отчётливо видна скрываемая досада и злость от проигрыша, но какой-то лихой блеск на дне зрачков выдаёт готовность к чему-то большему, что достаточно серьёзно настораживает Пака. Но последний не задерживает взгляда на чужих глазах — мало ли к кому это относится? В этом здании у Чима знакомых столько же, сколько имеющихся у него в наличии гаджетов. Он ровным шагом подходит ближе и дожидается, когда человек напротив подаст голос. Из его уст абсолютно не хотят вырываться долгожданные слова, но они льются неоспоримым потоком, пока Чимин думает, что на этот раз победа в его кармане. И что, возможно, следующего раза вовсе не будет, так как это окончательная победа в войне. Пак кивает головой, снимая с маленького нагрудного кармана ручку, и подписывает необходимые бумаги, забирая ключ с висящей на нём биркой; следом на свободное место на столе падают еще несколько стопок белоснежной макулатуры, что Чимин выгружает на руки и осторожно выходит из кабинета, наблюдая за тем, как медленно закрывается за ним дверь. Внутри взрываются фейерверки яркими красками — не хватает лишь кучки радостных и кричащих людей для полноты завершения картины. Воодушевлённый парень следует по длинному светлому коридору, спускаясь на этаж ниже и подходя к уже ставшей родной двери двести сорок четвёртого кабинета. Вес бумаг практически прибивает к полу, но Чимин аккуратным движением выуживает из известного кармашка ключи и вставляет в скважину под ручкой, два раза поворачивая влево. Запах витающей в воздухе пыли неприятной горькостью оседает на языке, стоит только пройтись к столу. И будто бы Чимина здесь не было с две недели, а не с несколько дней. Хотя чуть ли не сотни стоящих здесь предметов — отличные пылесборники, замечательно, даже лучше справляющиеся со своей ставшей основной задачей. Пак несколькими махинациями рук поднимает жалюзи вверх и открывает окно чуть ли не нараспашку — даже морозный воздух не может препятствовать желанию выветрить из этого помещения пыль до последней частицы. Бумаги кладутся на привычные для них и для самого парня места, когда он садится в личное удобное кресло и рассматривает чуть ли родимые стены, вновь приступая к общепринятой работе. К концу дня напряжённость с опасением возрастают намного выше среднего. Чимин натягивает шарф на сумеречной, но освещаемой фонарями улице чуть ли не до переносицы, выдыхая тёплый воздух, клубящийся белой дымкой. Перекидывая ногу через велосипед, Пак включает ближний свет и, откровенно говоря, боится сдвинуться с места. Боится оттолкнуться ногой от бордюра и уехать от безопасности, пересекая небольшую часть города, в тёмный и безлюдный лес — впервые Чимин признаётся самому себе, что не прочь побыть в шумной толпе, чем быть съеденным и распотрошённым где-то далеко на снегу. А от безопасности ли? Мысли невыносимо давят на голову, чуть ли не полностью захватывая контроль над замученным сознанием, но Чимин снова вовремя берёт себя в руки, встряхивая головой. Волноваться рано. В любой момент можно дать по газам, а сейчас необходимо соблюдать пусть даже и излишнюю осторожность. Молниеносным порывом ботинок отталкивается от асфальта: транспорт моментально разгоняется, съезжая с небольшого склона, и Чимин стремглав крутит педали, ускоряясь. Сквозь тьму — так можно было бы назвать фильм, но Чимин не актёр и таковым являться не желает, хотя обстоятельства вынуждают гнать на всех парах по безлюдному шоссе от темноты до темноты, прерывающуюся на равные расстояния фонарей. Чувство, будто за тобой гонится страшный сгусток чернильного цвета субстанции и вытягивает руку в попытке ухватиться; будто одно секундное промедление — и мир окончательно канет в пустоту. В абсолютное ничего. Когда снег под зимними шинами проминается и хрустит, а глаза поднимаются на почти кровный дом, то он отнюдь не кажется таковым: тёмный, запугивающий своим, хоть и небольшим величием, заснеженный и с, кажется, необъятной тьмой в окнах. Будто бы её нельзя прогнать. Будто бы она второй, совсем не желанный сожитель. Жилище будто бы становится обителью зла и манит, зовёт, одновременно всем своим видом отталкивая, хоть и порывается чем-то чистым внутри, дрожит светлой белизной, прорывая материю. И всё-таки разрывает до конца, окропляя пространство тёплым светом, отпугивая нечто поселившееся, совсем чуждое, пока Чимин возится с входной дверью, щёлкая поворотами ключей несколько раз. Уютный дом принимает пришедшего хозяина с распростёртыми объятиями, обволакивая прогретым обогревателем воздухом и растапливая уже редкие на волосах снежинки затаскивающего вовнутрь велосипед Чима. А внутри плещется бурной рекою недоверие и чувство опасности, разбиваясь пеной о скалы настороженности, острые и сколотые. В мрачной тишине не хватает лишь равномерного тиканья настенного и достаточно старинного циферблата, но Чимин предпочитает опустить эти детали, быстро снимая зимнюю обувь и на все замки закрыв дверь, поднимаясь наверх. Он даже через плотные шерстяные носки ощущает разгуливающий по полу холод, позже проверяя все окна на наличие сквозняка. Последний не обнаруживается вовсе, что сразу же вводит в недоумённое заблуждение, которое быстро исчезает, стоит Паку погасить во всём доме свет. Тьма за окнами пугает иллюзорными образами, быстро мелькающими то тут, то там; страх упирается в горло острым камнем и не желает уходить, рассылая табуном мурашки от головы до пят. Нет. Так не пойдёт. Всё возвращается в то же состояние, как и было несколько секунд назад, и Чим чуть ли не со всей своей скоростью несётся на кухню, выдвигая нижний ящик тумбы со столовыми приборами. Борется с невыносимым желанием забаррикадировать все двери и заколотить все доступные окна. Он напрочь забывает, что они — вовсе не помеха. Сталь бы блестела в редком падающем свете лампы, но яркое освещение заставляет видеть во взятом в руки предмете лишь собственное отражение и бояться. Если бы сзади что-либо мягко упало на ковёр, почти не издав ни звука, Чимин бы тут же сорвался и вылетел прочь из дома, хотя последний вариант отнюдь не рациональный. Посему он настороженно бредёт в спальню, поднимаясь по ступенькам и выключая свет. По правде говоря, парень бы его вовсе оставил гореть ярко-ярко, тешась привычным правилом о чудовищах: они не появляются на свету, но счета за электричество в конце месяца оплачивать надо, а на какие деньги он это будет делать, не получив зарплаты, — пока неизвестно. Прохладная ткань обволакивает уставшее и измученное тело будто бы нежным шёлком, стремясь погрузить в желанный отдых, однако сейчас, как кажется, глаза распахиваются так, словно организм подкрепился двенадцатичасовым сном и столькими же банками энергетика, а адреналин от последних подгоняет ход мыслей, отчего они становятся как заведённые. Кружатся молниеносным потоком, выдавая теории на растерзание сознанию одну хлеще другой: например, что человек становится абсолютно уязвим, когда погружается в сон. Весьма обыденная и предсказуемая правда, замусоленная уже который раз, только в данный момент скручивает внутренности в тугой узел, затем выворачивая наизнанку, и внизу живота тянет, тянет от страха и неизвестности. Предчувствия неизбежности. Холодный металл, спрятанный рядом возле тумбочки, придаёт немало уверенности. Чувство обезопашенности. Думать о произошедших событиях в давно прошедшие годы жутковато, однако король в мозгу свергнут с трона, отстранён от власти, отчего количество догадок возрастает неисчислимым током. «— …а с другой стороны — интересно, кто на самом деле этот Юнги? Определённо известно, что само воплощение зла, судя по видео, от которого меня повело, даже вспоминать не хочу, и так еле в руках себя держу, только какую цель он преследует? Почему именно я, а не какой-то другой человек? Почему именно я должен чуть ли не сходить с ума и лезть на стены от беспомощности, чувствовать опасность в собственном доме? Чёрт, а я ещё тот придурок: не додумался поискать информацию о том, чем им ущерб принести можно. Они вообще материальны? Как их возможно…» Мысли уводят кривой тропою куда-то вдаль, запутывая сознание, убаюкивают плавно переплетающимися друг с другом словами и уносят на мягких руках куда-то далеко, в приятную темноту, заставляя забыться во сне. Гладкий металл под кроватью блестит в падающем свете вышедшей из-за могучих облаков луны. — •●• — И утро бы казалось ярко ранним и звенящим переливающимися снежинками на снегу в свете лучистого солнца, повеяло бы тонким, будто всего несколько нот, всего двух, но таких значимых, чистым ароматом предстоящего дня, окропило бы лёгким, ещё цепким морозом с ночи сонное лицо по привычке вышедшего сразу после пробуждения на улицу Чимина, когда он мутными глазами смотрит за порог и укутывается плотнее в согретый собственным теплом пушистый плед. Одного кадра вполне достаточно, чтобы прочно обосновавшийся терпкий запах имбиря перестал казаться какой-то важной частью начинающегося дня, перестал быть обращённым во внимание, стоит только знакомой и облачённой в алую ленту еловой ветви по-привычному встретить Пака у порога. И свойственно ведь для каждого дня, берущего своё начало в этом доме, но идиллия разрушается, покрывается глубокими трещинами и чувствуется, как канет в бездну, прибивая Чимина к полу и заставляя замерзать перед распахнутой дверью. В глазах щиплет от острого мороза, и пространство проясняется, бьёт по голове молотком, вызывая обратную амнезию и невероятную чёткость в глазах, будто настроенную несколькими фильтрами благодаря лишь едва считаемым взмахам рук. Паника повышает градус в крови как на уличном термометре, что висит на задней части двора, на окне, и Чимин резко захлопывает дверь, подпирая её спиной, будто там — за дверью — стоит кто-то, кто сможет переворошить адекватную жизнь Чимина. Тот, кто уже переворошил. И страх поднимается вновь, плещется испугом где-то в ногах, подбираясь постепенно всё выше и выше; и вот — уже почти достигает подбородка, заполняя тёмной вязкой жидкостью рот, но Чимин ощущает лёгкость на ступнях, понимает, что его ничего не держит на дне, и всплывает. Всплывает, усиленно разгребая мутную черноту вокруг себя, перебирает руками над собой и берёт себя в руки, поднимаясь с прохладного пола. Цепочка выстраивается в голове моментально. Каждое утро он получал еловую ветвь. Чёртову еловую ветку с красной ленточкой. Знания абсолютно не подводят в том, что эти чёртовы дьявольские призраки оставляют на жертве после убийств точно такую же ветвь, только лишь перевязанную другой, синей лентой. Своеобразный знак пометки убитой жертвы? Не известно. Известно только то, что Юнги — порождение зла, а зло, как всем знакомо, стремится уничтожить всё на своём пути. Возможно, теории врут. Но возможно ли, что это именно тот единичный случай на миллион раз? И, если ветви оставляют убитым жертвам, свидетельствует ли это о том, что Чимин — следующий? Или же синие ленты присущи духам в чернильных масках? А красные означают что-либо другое? Тогда что? Единственный призрак на памяти Чимина в синей маске — Юнги. Вполне возможно, самый могущественный, предводитель, да хоть король, кто угодно, только суть его действий какова? Зачем он появлялся в детстве? Какая у него цель? Чего он, чёртову мать, хочет? Судорожные вдохи разрывают минутную тишину в доме. Сейчас думать о том, почему что да как — бесполезно. Надо действовать, ибо свежая ветвь на пороге собственного дома может свидетельствовать лишь о том, что где-то неподалёку находится Юнги. И эта мысль заставляет резко ломануться в сторону лестницы до чуть ли не потемнения в глазах, лететь как ниндзя, лавируя между мебелью со всей скоростью, стараясь ничего не зацепить по пути. Последнее происходит непроизвольно, на автомате, ибо сейчас думать над порядком в своём доме, по меньшей мере, безрассудно. В разуме вновь царствует сплошь и вдоль одна анархия: мозг поднимает бунт, а сердце устраивает грабежи всех нервных клеток, оставляя после панику и беспокойство. Пак сломя голову натягивает джинсы и футболку, набрасывая наверх лёгкую ветровку, и достаёт из-под кровати пару зимних ботинок, заранее высылая благодарности от всего сердца всем существующим богам и в особенности себе за то, что не убрал её оттуда. Только пересекает порог родной комнаты, будто выбегая на поле боя, но один всплывший в его голове вопрос вводит его в, скорее всего, окончательный ступор: «— А что делать?», судя по тому, что на одном и том же месте стоит он ещё минуты две, а после спускается медленно по лестнице, в то время как даже анархисты в голове прекратили свою разбойную деятельность и вдруг начали размышлять. Гуляющий по дому холод сразу же становится классифицирован как странное явление; Пак вцепляется в стену и продолжает движение по ступенькам, встревоженно высматривая кого-то невидимого и незнакомого в постепенно открывающей свои виды из-за угла гостиной. Руки прошибает мелкая дрожь: Чим уверен, что он накручивает сам себя, и заставляет тут же самого себя делать обратное, но он уже накрутил, ибо ноги подкашивает в коленях, будто кто-то по мановению пальца отрубил конечности, а горло больно сдавливает внутренний ком тревоги и непонятного тягучего страха, не даёт двигаться дальше, фокусируя глаза лишь на одной точке — наружном угле стены. Когда ты постоянно ощущаешь опасность, думать, что такое поведение — бред, ты абсолютно не можешь, ты, наоборот, начинаешь размышлять даже о том, как в пару секунд уметь становиться невидимым или как, например, получить способность сливаться со стеной, словно хамелеон. Потому что в голове, кроме страха — ничего, что могло бы так же посетить Чимина, ибо тот стоит на входе в сознание полностью экипированный и даже не думает пропускать те чувства, что не приносят сплошной негатив. Перспектива бороться со всем этим в одиночку отнюдь не радует. Вдруг обдаёт вуалью непонятно откуда взявшейся прохлады ноги, забирается под неплотную ткань джинсов и покрывает на удивление приятными мурашками кожу, будто ободряя до сих пор стоящего за углом Пака и, если честно, действительно придавая сил, потому что Чимин в следующее мгновение резко порывается вперёд да и застывает пригвождённым к полу. Серьёзно, каковы были шансы на то, что кто-то чужой будет сидеть в его гостиной? Он определённо перечитал слишком много книг. Тишина невыносимо давит на уши, хотя ранее Чимин бы отнюдь не понял человека, который не может находиться в ней, но на данный момент уши почти что закладывает; Пак клянётся, что купит эти чёртовы часы и повесит их для создания звукового баланса. А сейчас следует отчего-то на кухню, проходя сквозь арку, а когда останавливается возле тумбы, прислоняясь копчиком к поверхности и складывая руки в замок, взгляд невольно падает на пейзаж за окном: на лежащее белоснежное покрывало в свете раннего солнца, на заледеневшие под снегом вдалеке стоящие деревья, но другие мысли перекрывают царящую на улице картину. По правде говоря, Чимин никак не ожидал, что, в конце концов, его дом окажется полем битвы и эпицентром всех событий. Или правильнее будет сказать, что сам Чимин — это эпицентр? Какой парадокс: такое светлое и солнечное начало дня, а внутри ураганы, тайфуны и цунами, воцарившиеся, кажется, раз и навсегда. Интересно, он ли один такой человек во всем мире или есть другие, что так же оказались под властью бесконечных опасения и страха за себя, за свою жизнь? Как бы то ни было, зло одно. И пусть сейчас Чимин покажется эгоистом, но как бы он хотел, чтобы вся эта анархия и все эти проблемы свалились на голову любому другому человеку, но не ему. Он обычный. Он мечтает о нормальной жизни; да, пусть проблемы на работе, пусть увольнения, казусы и ссоры — но из всего этого есть выход. Кивком головы он подтверждает для самого себя, что из этой ситуации выхода просто не существует. И в ближайшее время он вряд ли будет создан. Чимин смотрит на свои коричневые ботинки и абсолютно не знает, как ответить даже самому себе на блуждающие мучениками в голове вопросы, словно в чистилище: и когда это его создание успело превратиться в ад? Сплошной линией абсолютная безысходность. Немало хочется выть от бессилия и неимения решения. По инерции поднимает голову, рассматривая гостиную, и ожидает падающие яркие лучи в ней же, но будто что-то крепкое цепями сжимает до посинения горло и лишает возможности глотнуть воздуха, овладевает всем телом и сковывает, сковывает до такой степени, что глаза не смеют двигаться дальше сидящей на диване вполне материальной фигуры. Клубящаяся вокруг неё тьма почти сливается с одеждами, а когда фигура поднимает голову, тормоза срывает окончательно при виде злосчастной синей маски. И, кажется, конец, так как из головы вылетели вмиг все понимания и догадки, все построенные варианты развития событий и план действий, что сейчас лишь на автоматизме, подключённом со всей мощью и скоростью, насколько резко были способны вставить провода и кабели. Они пересекаются взглядами: собственным растерянным, напуганным чуть ли не до обморока и с несущим могущество, власть, некий мрак и непроглядную тьму. Чимин заводит руку за спину и продолжает смотреть, вглядываться в эту клубящуюся дымом тьму, отступая на один шаг вперёд. Молится, чтобы тишина поглотила все звуки; и когда пальцы касаются холодной стальной глади, он готов бежать.