Под маской еловой ветви

В висках пульсирует с силой кувалды, будто в лихорадке выгрызая изнутри мозг, отдаётся в ушах звоном, разрезающим тишину, и Чимин готов сорваться с места в бешеном темпе, нестись со всей скоростью в любую сторону, хоть куда-нибудь, но к земле точно приколачивает гвоздями, что не выдернуть никакими специальными приспособлениями. Страх поднимается из недр всё новыми и частыми наплывами, что руки так неумолимо дрожат, а ноги подгибаются, чуть ли не роняя весь вес тела Чимина на холодный пол. Нельзя сводить глаз. Нельзя терять бдительность. Чимина трясёт, посему он мимолётным движением бросает взгляд на свою внешнюю сторону ладони, покрывающуюся фиолетовыми пятнами на бледной коже. И когда возвращает взгляд на ранее место, Юнги там не оказывается. Пак отчётливо ощущает процент концентрации сгустившейся тьмы на первом этаже, отчётливо ощущает холод возле шеи. Всё это буквально за одну секунду; предохранитель срывает на вторую. Хочется кричать и впасть в истерику, но Чимин бережёт драгоценный сейчас воздух как зеницу ока, мигом срываясь с места, да так, что позади слышится грохот и звук ударяющихся о пол столовых приборов. Обострившиеся ощущения вытесняют все процессы адекватного мышления на самый последний план своего заранее продуманного природой актёрского состава, обделяют несправедливо словами в сценарии, и Чимин не думает, не размышляет — мозг просто не способен на это от слова «совсем», — а несётся ко входной двери с ножом в руке, запоздало вспоминая, что ключи висят на верхнем крючке там, откуда он сейчас вернулся. Разворачивается на сто восемьдесят градусов до потемнения в глазах, что чуть не заносит в сторону как резко остановившийся профессиональный гоночный автомобиль, и с максимальной скоростью последнего стартует по прямой линии к лестнице. Чуть не задевает ногой спинку дивана, но хватается свободной рукой за недавнее место укрытия — угол, — предотвращая пропахивание и носом, и всеми конечностями земли, подтягивает себя вперёд и через мгновение уже перепрыгивает каждые три ступеньки лестницы, даже не дыша. Вновь бежит вперёд, заворачивая и врываясь в собственную комнату как в военный безопасный лагерь, прижимается спиной к двери и жалеет о том, что не поставил сюда каких-либо замков, пока медленно съезжает по крепкому дереву вниз. Пак не чувствует абсолютно удара копчиком о холодный пол, потому что сердце набатом стучит в грудной клетке и, кажется, ещё чуть-чуть — и пробьёт к чертям все рёбра, а потом вдруг подходит к горлу, перекрывая напрочь дыхательные пути. Чимин дышит не через раз или даже два, а чуть ли не через пять, в лёгкие втягивает не привычный кислород, а витающий в воздухе нереальный страх, превращая абсолютно всё в конкретное сумасшествие. Совсем не понятно: накручивает ли в данный момент себя Пак, если скажет, что чувствует заполняющую дом тьму?

Можно ли её утихомирить?

Паника топит в себе парня, как в не имеющем ни конца, ни края океане, но он вдруг видит спасительный остров неподалёку, ускоряется, когда понимает, что это не мираж (хотя в океане миражей быть не должно), гребёт руками сквозь толщу воды, стоит последней начать затаскивать его водоворотом на самое дно под разбушевавшуюся погоду и нашедшие вдруг со всех сторон грозовые облака. Они сгущаются, нависают плотным кольцом над Чимином, но сейчас точно не время тонуть. Нельзя сдаваться в самом начале. Пак рассматривает в синеющих руках нож как спасительную и единственную соломинку в этом самом океане, которая является единичной поддержкой. Если всплывает она, всплывёт и Чимин. У него же есть нож. Нож. По крайней мере, можно надеяться, что духи уязвимы к такому виду оружия — а это вполне возможно, ведь они, вроде, так же материальны, как и люди, несмотря на то, как их прозвали. Дыхание восстанавливается, и Чимин максимально прислушивается к происходящему за дверью так, что, кажется, сейчас начнёт слышать движения крупиц витающей пыли в пространстве. К огромнейшему и практически нескончаемому счастью, что, к сожалению, не может затмить размеры остальной массы и гаммы чувств, за дверью ни шороха, ни души; возле последнего пункта он ставит галочку только тогда, когда осмеливается приоткрыть дверь на малейший дюйм и выглянуть наружу как из бомбоубежища, пытаясь не навалиться всем весом на неё и не распластаться на полу. В голове алым пламенем орёт эвакуационная сирена, только вот эвакуироваться некуда. Мозг приостановил свою жизнедеятельность, наставив Чимина разобраться во всём самому, и трусливо забаррикадировался в своём бункере в ожидании благополучного исхода, поэтому что сейчас делать — Пак без понятия. Даже метаться не в чем: мыслей ровно пустая голова, но сидеть на одном месте в ожидании неизвестного — безрассудно так уж точно; единственным контррешением является немедленный побег из собственного дома. Абсурд. Но тем не менее. Чимин не пышет лишь трусостью; в противовес к ней греет храбрость немедленно выстраивающийся в голове план, лихорадочно всплывающие в голове идеи, исполнение задуманного. Препятствует последнему лишь страх, въевшийся под все доступные корки подсознания. Велосипед ожидает напуганного до дрожи хозяина возле порога входной двери, ключи висят на немало опасном, недавно покинутом месте и, можно сказать, самом настоящем поле битвы — значит, действовать нужно молниеносно, чуть ли не со скоростью света, без промедлений даже на доли секунды. И начинается гонка… прямо сейчас. Лёгкие вновь оказываются под невероятным напряжением постоянно втягивающего воздух Пака, когда он заворачивает за углы, пролетая несколько дверей; и глаза не фокусируются ни на чём — лишь смотрят вперёд на смазанные скоростью предметы, висящие на стене. Хочется двигаться невидимой тенью, будто ниндзя, выскользнуть из дома незамеченным и не обнаруженным, но грохот перепрыгивающего через четыре ступеньки Чимина точно слышат даже белки на далёких деревьях, настолько оглушительно он после приземляется на руки в конце. Но не в самом конце. Парень вновь вскакивает на ноги, отталкиваясь ладонями от ворсистого коврика, и, цепляясь ими же за основание кухонной арки, буквально залетает на кухню, после хватая висящие на деревянном крючке ключи. В висках пульсирует кипящая на адреналине кровь, что даже думать не хочется о том, где именно сейчас Юнги, в какой части дома: может, он поднялся наверх или же, может, находится сейчас точно сзади паникующего Пака? Последний чувствует только клубящуюся под ногами тьму и холод, но не обращает внимания, старается всеми остающимися силами не замечать, а просто выполнить своё желание, вынырнуть из дома, как из затягивающего болота! Неважно, сколько кислорода ещё потребуется, если грудную клетку невыносимо терзает, неважно, кто сейчас находится позади и протягивает свою ладонь к плечу Чимина, намереваясь схватить… Минуя стену, мелькнувшую в паре сантиметрах от лба Пака, он благополучно не сталкивается с ней лицом и на последнем выдохе чуть ли не впечатывается в дверь, дрожащими руками стараясь удержать и нож, и ключи, одновременно подбирая из трёх нужный к нижнему замку. И сразу же проклинает всех подряд, себя с особенной ненавистью, ибо кто закрывает двери на два замка, когда живёт в практически безлюдном лесу?! Серебристый ключ абсолютно не хочет входить во второе отверстие, отчего ужас неизвестного обдаёт новой, более сильной волной, заставляя забаррикадировавшийся мозг лихорадочно истерить даже в своём бункере. И морозный воздух из распахнувшейся двери ударяет так же, а утреннее яркое солнце чуть ли не искрит в глазах, возвышаясь на голубом небосводе. Это бы казалось приносящим радость и свободу, лёгкость от осознания того, что вот он, выход, если бы Чимин не обернулся за транспортом, не почувствовал сразу же стальную хватку у себя на плечах и грубое припечатывание к стене не то, что своего тела, но и сердца, моментально ухнувшего вниз вместе с душой Чимина. Мысль о том, что надо было сразу же бежать дальше, утопая в снегу, проносится мимо совместно с желанием исчезнуть. Но тело, в отличие от всего остального, ещё в сознании, даже под тонной горящей алым опасности. Оно прижимает острие ножа к оголённой шее напавшего незнакомца. Но не заставшего врасплох. Чимин нутром чувствует обволакивающую тьму и острый холод из-за открытой нараспашку двери, но стоит неподвижно, как и недружелюбно прижимающая его к стене фигура, чувствует ту даже с закрытыми глазами, но не опускает сжавшей со всей силой рукоять ладони. Чимин более пуглив, но не слаб. Когда сердце немного замедляет свой ритм, Пак приоткрывает один глаз из-за давящей в районе плеч боли и замечает бледную шею напротив, которую касается острая часть лезвия. Он скользит взглядом по вороту чёрной футболки, по спавшему с волос капюшону, только ужасно страшится твёрдо посмотреть в чужие прорези для глаз и сказать теми, что не боится. Что, чёрт возьми, он из кожи вон вылезет, но будет противостоять до последнего даже существу, что сильнее его в разы. Только вот Пак не понимает, почему Юнги бездействует уже которую минуту. Даёт прийти в себя?.. Сразу же в голове, вытянутые будто якорем, поднимаются на поверхность воспоминания детства, и Чимин абсолютно не может найти связь между прошлым и настоящим. Его мотивы всё ещё никому не известны. Меж его действиями не существует смысла, но только для Чимина, и последний стремится узнать ту суть и причину, по которой он оказался втянут во всё это. По какой причине их вообще прозвали духами, если эти духи вполне материальны? Они же как люди, а устоявшееся понятие «духа» абсолютно не подходит под описание того, что сейчас угрожающе нависло над Паком. Чимин понимает, что может только убежать, что это — лишь единственный способ спастись, но ведь Юнги остановился из-за ощущения металла возле собственной шеи, значит, его можно ранить таким же образом, как и человека. Кажется, открывается дверь нового выхода. Когда Пак сжимает нож ещё крепче, чтобы плотнее лёг в руку, Юнги вдруг резко наклоняется, посему Чим вздрагивает, ощущая холод чужих ледяных волос, щекочущих его по виску: — В любой момент в моей власти убить тебя одним лишь желанием, — низкий голос щекочет хрипотцой ухо Чимина, и его всего в одну секунду обдаёт водопадом ощущений и вопросов, начиная от глупого «он может говорить?» и заканчивая «мне конец», но Пак ловит свои норовящие упасть вниз органы, удерживает на месте всё ещё трясущуюся руку. И в голове что-то щёлкает. — Т… — сразу же запинается, давясь воздухом и глотая витающий по дому страх; но нет, он не должен показывать своего испуга, боязни. — Ты не сможешь этого сделать, — сразу же вдыхает, наблюдая за реакцией Юнги, но тот всё ещё стоит неподвижно, отчего Чим набирается смелости и говорит дальше, ибо всё равно исход один. — Ты бы сделал это ранее. Я не понимаю, чего ты добиваешься и чего хочешь, и это одно, что я хочу понять. Чего. Ты. Хочешь? И где-то далеко внутри отчаянная злость поднимается постепенно возрастающей бурей, поднимает по пути давно залегшие на внутреннее дно чувства, увязшие в болоте под каждодневной повторяющейся и спокойной рутиной, и хочется рвать и метать за раскрошенные вдребезги нервы и нестойкое эмоциональное состояние, что сейчас, кажется, муха зажужжит над правым ухом — и Чим сойдёт с ума. От этого и ладонь надавливает на лезвие, что впивается под собой в белёсую кожу до упора, но Пак останавливается в таком положении, с ненавистью смотрит в чёрные прорези, чувствует ещё большую тьму вокруг, но и не глядит на неё, и не смеет дальше надавить, до самого конца. Он чувствует свою в разы возросшую уверенность и невольно хочется продемонстрировать её всю, только здравые мысли постепенно вытесняют избытки этой эмоции, заставляют адекватно оценить ситуацию, посему Чимин старается повернуть подвластные лишь происходящему чувства в свою пользу, пока жизнь не задумала подчинить себе происходящее, и, право, не в пользу Чимина. Последний дёргает плечами, отчётливо осознавая, что этот Юнги преследует совершенно другую цель. И пора бы разобраться, какую, ибо избежать этого ни разу не получится. Юнги медленно, кажется, отточенными движениями убирает руки, странно передёргивает головой в сторону двери, а потом взгляд Чимина резко перестаёт прожигать фигуру, так как она испаряется моментально, исчезает из поля зрения, и оглушительный хлопок раздаётся со стороны двери, что уши почти закладывает. Шипение духа не заставляет себя долго ждать, но когда Пак обращает внимание на захлопнувшуюся дверь, Юнги там вновь не оказывается. «Чистое безумие», — сказал бы Чимин, если бы жил нормальной жизнью. И голова перестаёт думать, размышлять, строить логические цепочки и теории на них, Пак просто подходит к двери и подбирает с пола ключи, позже проходя на кухню и раскладывая предметы по своим местам. А когда проходит в комнату, взгляд уже в который раз падает на духа, только стоящего спиной к Чимину, у камина, что-то заинтересованно рассматривая. И вроде бы выходит за рамки разумного и логичного, хотя в голове пустота и непонятно откуда взявшееся перекати поле: мысли в стиле «что делать» опять не соизволили явиться. Парень так и замирает на входе в гостиную и снова прожигает взглядом в ожидании облачённую в чёрные одежды спину духа, наблюдая; не хочется разбираться ни в чём и просто выть от знания того, что это происходит именно с тобой. Впервые Паку захотелось окунуться в повседневную рутину, лишь бы не плавать в этой, грубо говоря, непонятной чертовщине. Чимин готов поклясться, что сейчас сойдёт с ума, потому что разрываться от внутреннего беспокойства и внешнего спокойствия кажется нереальным, но таким возможным, что действительно рвёт тебя на куски, и не остаётся ничего, кроме как смириться. Ощущение сгущающейся тьмы, витающей в доме, на микросекунду пропадает, что опять заставляет Пака дёрнуться на месте и начать крутить головой в разные стороны в поисках того самого, что заставляет его съёживаться от страха и опасения за себя, за свою жизнь, но после в голову будто бы прилетает нечто тяжёлое, огревает по мозгу своим весом и говорит будто: «да вот же, чего ты боишься!», указывая пальцем на появившуюся тёмную фигуру за спиной Чима, возле холодильника. Людям свойственно бояться того, чего они не видят — теперь это уже не вероятная теория, а абсолютный факт, устоявшийся многими веками, проверенный на людской шкуре которым человеком и, как ни странно, утвердившийся. Ибо откуда же взялось бесчисленное количество историй и рассказов из древних книг про затягивающую в свои глубины тьму, про бездонные мутные болота, которые мучительно затягивают путников в лесах в эту же самую темноту? Люди боятся не болот, люди боятся тьмы, которая в них. Люди боятся того, чего они не видят, того, что обитает в этой ужасающей темноте. Этот факт даёт испуганному до дрожи парню понять суть того, отчего руки колотятся который десяток минут, отчего ноги подгибаются из-за сорванных и изрядно потрёпанных нервов: Чимин неистово боится резких перемещений этого духа, так как всего лишь за миллисекунду он может оказаться за его спиной. От этого хочется прямо сейчас не упускать момент и вынестись из дома молниеносно, разгоняясь до скорости света, выбежать на проезжую часть и звать на помощь редкие проезжающие мимо машины. К сожалению, шанс спасения крайне мал; тем более, сейчас разобраться, что этому Юнги от Чимина надо, важнее во много раз в связи с некой (теплеется надежда, что не с минутной) мирностью этого духа. Ужас и непредсказуемость его действий всё ещё дают полные основания бояться и сторониться всеми силами. Пак ни за что не хочет брать протянутую Юнги бумажку, оторванную из магнитной записной книжки на холодильнике. Он гипнотизирует мертвенно-бледную и вытянутую в его сторону ладонь, отходит медленно к стенке и вжимается в неё как испуганный охотником кролик, что надумывает слиться со стеной и превратиться в хамелеона. Жаль, что вселенная так не работает, а хотелось бы неимоверно, посему Чимин на выдохе резко вытягивает руку вперёд и, стремясь всеми силами аккуратно забрать протянутый листок, с опаской дотрагивается до него и молниеносно отдёргивает ладонь назад, к себе. Он стоит несколько секунд и глядит с осторожностью прищуром глаз на забранную вещь, будто при одном взгляде на неё может взорваться атомная бомба. Честно говоря, Чимин уже ни в чём не уверен из-за всей этой чертовщины. Будто сам дьявол пожелал над ним подшутить. Самое необходимое в таких ситуациях лишь спокойствие, что на данный момент быстротечно сыпется сквозь ладони, отсеивается сквозь пальцы, и приходится только собирать его по остающимся крупицам, стремясь не упустить ни грамма, дабы не свихнуться. Вдох. Выдох. Почерк невероятно корявый и сбивающийся, будто написавший это не водил чернилами по бумаге уже много лет, но-таки удаётся разглядеть всего лишь три слова, сумевших поставить Чимина в окончательный ступор: «Ты мне нужен». И предполагаемая атомная бомба взрывается прямо у него в голове. Стоит ли вообще говорить о том, что Чимин утопает в ещё большем количестве упавших наковальней на него вопросов, что не отрывает взгляда от маленького листочка с радостной рожицей кота, думает о том, что вот оно — пора бы уже! — время свихнуться, которое забрасывает завистью этого выдуманного кота из-за его такой же выдуманной радости. Пак отчётливо слышит треск рвущихся на клочки теорий и кое-каких выстроенных, но таких ценных связей, слышит удаляющиеся в бездну крики о помощи, которые продолжают лететь всё ниже и ниже, пока не затихают до конца. И вот только сейчас можно ничему не удивляться, потому что, кажется, будь то к нему в дом завалятся репортёры и скажут, что он выиграл десять миллиардов долларов, не удивится абсолютно. Может, это именно тот случай, когда лучше просто идти по дороге, выстроенной судьбой и жизнью, когда лучше не бороться и перестать разбираться в чём-либо самому? Ибо зачастую жизнь разбирает нас сама. Тысячи различных исходов и причин являются перед глазами, мелькают на кинематографичной ленте, но Чим протягивает бумажку всё ещё трясущейся ладонью, складывает руки в замок и смотрит, смотрит точно прямо, как по закону некоторых историй: «если не сводить глаз с чего-то, оно не исчезнет». Жизнь с презрением демонстрирует средний палец, ухмыляясь, так как в следующую секунду (кажется, даже меньше) Юнги вновь испаряется, оказываясь возле холодильника. Сжавшийся в том же углу парень не может не проморгаться, пока не прекращающая устрашать фигура берёт примагниченный маркер и вновь шкрябает по изрядно помятому листку. У Пака в глазах немой вопрос: «в смысле», а в мозгу привычная анархия и разбой, отчего желание руку протянуть к какому-нибудь средству связи, чтобы вызвать санитаров. Потому что довели до конца, похоже. Жизнь опять-таки повторяет свои недавние действия и идёт дальше, как ни в чём не бывало: её не затормозить, не приостановить, не сдать в ломбард в качестве ненужной вещи без обмена на деньги. В который раз хочется выть от незнаний, от бреда всего происходящего, ибо Юнги вновь вручает мятую бумажку обратно и, кажется, ждёт. Желания на просмотр нет никакого абсолютно. «Ты знаешь, кто я. Тебе кажется обратное, но раскопай в себе суть, найди мою, она на поверхности. И только тебе под силу остановить меня. Ты мне нужен». Слова, выведенные въевшейся в бумагу краской, действуют точно спусковым крючком, повелевая повернуть под другим градусом воспоминания, заставляют нырнуть вглубь себя и буквально выгрызть основное своими же зубами, посмотреть на взятое в руки, с которым приставили нос к носу и заставили увидеть. Чимин чувствует, как в мозгу автоматически наводится порядок: высокие стеллажи со знаниями выстраиваются в ровные ряды, по порядку, брошенные вещи будто по мановению волшебной палочки находят свои места на них, расставляясь чуть ли не по цветовой гамме всех оттенков. Отрывая взгляд от ни в чём не повинной бумаги, но становящийся такой ненавистной, Пак особенно хорошо слышит, как груз будущего уже не капает раздражающе и обезнадёживающе на нервы, а рушится с силой взорванного небоскрёба и накренивается, после всем весом придавливая Чима к земле, не давая выкарабкаться из-под придавивших, кажется, навсегда обломков. Но ведь кто-либо объявлял проигрыш той или иной стороны? — И ты предлагаешь мне смириться с этим? — слова с нежеланием мириться вылетают быстро, озвученные поистине дрожащим голосом, что смотрится то ли глупо, то ли… да, всё-таки глупо. По спине вновь бегают мурашки, подгоняемые противным зябким холодом, и желание получить ответы на свои риторические вопросы сразу же отпадает, ибо отчего же всемирное зло удосужилось переступить порог простого смертного да и заявить такие вещи? Временное перемирие? Прекрасно. Пусть. Никто не давал указы о том, каковым оно должно быть. Пак матерится мысленно и поднимается наверх уже по заученному наизусть пути, только, к сожалению, напрочь не задумываясь о том, что и временные рамки перемирия никто так же не указывал.

— •●• —

Чимин отнюдь не привык чувствовать взгляд в спину. Он роется в холодильнике и достаёт всяческие продукты, чтобы приготовить поесть, но это неудобство постоянно мешает сконцентрироваться и сосредоточиться на готовке, не то что вообще смириться с этим, потому что с этим, кажется, нереально смириться вовсе! Ну вот скажите, кто, чёрта за ногу, смог бы это сделать? Пыхтеть и пытаться доказать что-либо бесполезно, ибо страх забирается острыми когтями на спину, что отбивает всяческое желание противостоять происходящему. Лишь, конечно, сглатывать периодически, настороженно реагируя на каждое движение духа краем глаза, и игнорировать. На данный момент — это наилучший вариант решения, так как Чимин со сложившимися обстоятельствами не согласен, хотя его даже не спрашивали. Пассивно отрицать реальность и тихо следить за своей безопасностью лучше, чем быть убитым, пытаясь реагировать агрессивно на того, кому подвластна мощь и бо́льшая сила, кто одним взглядом может заставить твоё сердце расщепиться. Пытаться жить своей жизнью и не обращать внимания на недавно приобретённые изменения намного сложнее, чем казалось на первый взгляд. Постоянный страх за себя сковывает и не даёт логически размышлять, лишь настораживает и повелевает бояться чуть ли не до потери пульса. Чимин параллельно размышляет о своей прошлой жизни и чем он мог в ней так сильно нагрешить, чтобы сейчас находиться постоянно на острейших иголках или копьях, что протыкают нервы на славу. Право, легче переехать со всеми вещами в психбольницу под наблюдение, лишь бы наконец-таки расслабиться и свободно выдохнуть. Лишь бы не быть под прицелом. Пак наблюдает за своим лицом в отражении на остром лезвии ножа, режущим необходимые овощи, и за своими трясущимися и доведёнными до «сердечного приступа» руками, которые препятствуют высокой скорости готовки. Он останавливается и облокачивается на столешницу ладонями, закрывая глаза. Раз. Слышно, как нож мелкой дрожью стучит по твёрдой поверхности. Два. Чим пытается выдохнуть, но дыхание сбивается, становясь прерывистым. Три. Нервы сдают, почему Пак резко, но достаточно аккуратно кладёт столовый прибор на место и спешно вытирает руки о висящее рядом салфеточное полотенце, разворачивается на сто восемьдесят градусов до тошноты и движется ровным шагом в коридор, по пути снимая с крючка ключи. Слишком сильно паникует, когда пытается надеть на себя красную «Парку» и выкатить велосипед в открытую дверь, а потом и со ступенек. И, когда замыкает дверь и отъезжает в город, прочь, чтобы успокоиться, чувствует невероятную лёгкость в ярком солнце, что падает мягко на переливающийся благодаря ему снег на шоссе и на деревьях, в лёгком морозном ветерке, дающему дышать свежим воздухом полной грудью. Слишком сильно греет веру в то, что будет не преследованным. Пак смеет обернуться, в то время как за его спиной приветливо звенит колокольчик на стеклянной двери с привычной табличкой и две широкие ступеньки как всегда напоминают о себе, чтобы не разбить об них голову. Руки приятно оттаивают от уличного холода в этом стойком тепле, и он снимает с себя впопыхах застёгнутую куртку, проходя мимо строгой женщины и здороваясь. На её лице появляется доброжелательная улыбка от вида знакомого, почти каждый день маячащего здесь Чимина, и последний, пытаясь унять всё ещё беспокоящую дрожь в ладонях, заворачивает налево, не поднимаясь по привычке по лестнице. Он буквально роняет своё тело на мягкий кожаный диван возле фикуса в углу и раздумывает о том, почему в таких общественных местах всегда обитают фикусы, потому что сейчас мозг способен только на размышление ничего не значащей информации. А вдруг, когда кто-либо задаст вопрос по этому поводу, Чимин будет знать ответ и облегчит мучения в незнаниях такого же придурковатого человека, как и он сам, которого замучил тот же самый, немало тупой вопрос. Чимин разглядывает достаточно низкие полки для первого этажа и отмечает, что здесь пока ещё никого нет. Хотя, погодите, по лестнице начинает подниматься какая-то девушка, что вышла с правой стороны. Впрочем, неважно. Сидящий на мягкой ложе Пак уже порывается встать, но его будто тянет назад резко отпавшее желание, которому он почти сразу же подчиняется, падая на нагретое место. Чимин продолжает смотреть в пол вместе с крошащейся на атомы собственной жизнью, которой уже никакая помощь не нужна, ибо, вон они — их парень видит даже без микроскопа — те частички. Теперь они смотрят на него в ответ. Кажется, у него поехала крыша. Ну, может, подвинулась. Невероятно. В прошлой жизни он явно был серийным маньяком-педофилом, что расчленял маленьких деток и развешивал их органы по деревьям, которые предварительно раскладывал в пакеты. От этой мысли становится ещё дурнее. Ну, а как по-другому объяснить эту непонятную чертовщину, которая надоумила произойти именно с Чимином, именно с тем человеком, который меньше всего выделялся и жил себе спокойной размеренной жизнью? Видимо, последняя пронаблюдала за собой, и ей категорически не понравилось, отчего она решила раскрасить свой колер более яркими цветами, чем на бразильских карнавалах. Просто прекрасно — Пака опять никто не спросил. Вдруг в помещении немного темнеет, и Чимин оборачивается к большому окну чуть ли не во весь рост, обращая внимание на зашедшее за белое облако солнце. И только благодаря ему парень вдруг замечает странного мужчину с накинутым на голову капюшоном и с чёрной медицинской маской на лице — видимо, уже привычка отличать людей (и не людей) именно так, — который, будто поняв, что его обнаружили и смотрят в упор, резко скрывается за ближайшим углом. Довольно странно, учитывая, что его параноидальное состояние должно было отойти на задний план. Но не сгинуть.