Под маской еловой ветви

Под неразборчивое шипение Чимин разлепляет глаза и думает, что змея из его сна вырвалась в реальность, но нависшее над ним лицо престарелой библиотекарши оповещает о том, что пора бы сворачивать свой табун с сонными гномами. Вдруг женщина резко гаркает на ухо чуть ли не до разрыва барабанных перепонок и отскакивает в то же время, как Пак вскакивает с дивана, будто ужаленный этим самым звуком. — Молодой человек, ваш дом будет вам обителью сновидений, но никак не библиотека, — с упрёком отчеканивает та. Вот как раз-то парню туда меньше всего хочется идти. Он держится за кружащуюся голову одной рукой и поспешно извиняется, топая на выход. Когда он подходит к двери с курткой наперевес, где уже лицом к нему висит табличка стороной «открыто», Чимин выдавливает из себя дружелюбную улыбку и благодарит, кланяясь. Женщина машет ему рукой, так же улыбаясь, как и в приход Пака сюда, а после резко меняется в лице и указывает ладонью на дверь. Какая же она всё-таки динамичная. На улице настоящая романтика: снежинки лениво опускаются на землю, выписывая пируэты под светом высоких фонарных столбов как профессиональные танцоры, кружащиеся в воздухе. Ночь уже сменила сумерки. Его забрасывает снегом сразу же, как только он не находит своего транспорта. В панике оббегая раз за разом стоянку и находя велосипед где-то на пятый, Чимин поздно додумывается до того, что снег прекрасно позволил слиться тому с окружающей атмосферой. И, смахивая голыми руками горки насыпавшихся снежинок, Пак раздумывает, что пора бы ему уже так сильно не нервничать. Ведь все не потраченные нервы ждут его дома. Право, в Чимине преобладает невыносимое желание отправиться ночевать на работу, но без деловой формы охранник ни за какие коврижки не пропустит отчаявшегося парня. Пальцы привычно дрожат, но Пак, отстегнув защиту, обхватывает руль и забирается на родной велосипед, отъезжая навстречу страху. Это, чёрт возьми, в первую очередь, его дом, и уж потом каких-то там духов. Которых Чим, конечно же, до трясущихся рук боится. Детские травмы не вылечиваются.

— •●• —

Чимину определённо хочется заглянуть в окна для обнаружения кого-нибудь внутри перед тем, как зайти в дом. Но на это нет времени абсолютно и фонаря не хватает для полноценного шпионажа, так как он одубел так, что позавидовать могут даже самые восхитительные скульптуры изо льда, отчего ворваться в дом становится самой главной задачей на последующие пять минут. Пак всегда упорно игнорировал и будет игнорировать перчатки как бы там холодно ему не было и до какой степени бы не занемели у него ладони. Достаточно быстро открыв дверь, он затаскивает с последними остатками сил велосипед и самого себя, размышляя о том, как бы хорошо сейчас было бы завернуться в тёплый плед у камина, вдыхая горькие нотки апельсинового чая. На удивление посторонних не наблюдается, отчего градус настороженности подскакивает выше двадцати по Цельсию. Мысли начинают загружать разгруженную в предыдущие несколько часов голову наравне с вопросами, от которых Пак яростно отбивается. Ну нет и нет — ему же лучше. Отчего же внутри засел запутавшийся клубок страха? «Люди боятся того, чего не видят». К счастью, это не мешает выполнить задуманное по вхождению в дом, поэтому уже через два десятка минут Чимин оттаивает и любуется горящими поленьями в камине. Это напоминает ему о радостном детстве, о свежей ели до потолка, о красивых расписных игрушках, о том, как они с матерью развешивали на могучие еловые лапки самодельные конфеты, о том, как наутро маленький Чимин находил под украшенной ёлкой свои немногочисленные, но дорогие сердцу подарки. И самое главное воспоминание — улыбки родного человека. Они с мамой всегда праздновали два Новых Года: по солнечному и по лунному, китайскому календарю. После того, как Чимин переехал жить отдельно, он зарёкся отмечать китайский Новый Год, дата которого изменчива, и длится он пятнадцать дней, с мамой. Пак всегда берёт билеты по приезде в аэропорт и прилетает к ней за день, чтобы совместно украсить дом и сходить за живой елью — продолжить такие приятные воспоминания о детстве, где всегда витал запах имбирного печенья, что полюбился именно с того времени до сей поры. А Новый год, что отмечают в Европе, Чимин празднует один, оттого и покупает маленькую ёлочку рядом возле огромного и многолюдного торгового центра. Через несколько дней он вновь пойдёт туда за украшениями для камина и за красными рождественскими свечами в подсвечниках; возможно, ещё… Раздумья прервала внезапно возникшая мысль о Юнги, из-за чего вся теплота из груди вырвалась моментально, и Пак снова, не менее холодно задумался о нём. Что будет, когда он прибудет в аэропорт? А по приезде к матери? Что будет, когда она узнает о Юнги? Что будет, когда она вообще узнает о том, что он — убийца?! И что ему вообще делать-то?! Матерь божья. Чимин только сейчас в полной мере осознал то, что это, кажется, навсегда. Может, стоит принять… «Не ерунди! Что за бред!» — кричит Пак обречённо своему подсознанию. — «Пусть лучше просто будет рядом, раз я ему нужен, а меня не трогает.». Знакомые слова, повторённые Чимином в голове, заставили вспомнить весь рукописный текст, наизусть отпечатавшийся в памяти — настолько много раз парень смог его прочесть от шокированности: «…и только ты можешь остановить меня». Остановить? Неужто прекратить убийства? Если всё окажется действительностью, то… это просто замечательно. Никаких убийств и потерь в семьях, никаких горьких смертей и наполненных кладбищ. Если это так… Чимин отставляет допитый чай на кофейный столик и укутывается в плед, но закрыть глаза оказывается нереальным из-за параноидального состояния у себя в жилище, которое, как считается у людей, должно служить опорой и защитой, целым безопасным бункером, которого, к сожалению, Пак лишился вот совсем недавно. От этого и грустно на душе, но больше всего опаска натягивается тонкой леской где-то внутри и скоро, возможно, порвётся, отскочив острыми концами и изранив все внутренности. Это будет означать настоящее окончание. Тьма уже полностью завладела природой вне стен жилища, призвала всё живое заснуть, а теперь добирается своей чёрной вуалью до жителей внутри, стремясь усыпить и их. Глядя на всё это в окно, Чимин решает всё-таки пойти в спальню и постараться заснуть перед тем, как, конечно же, проверит на закрытость все двери, ведущие на улицу, и окна. Во время привычных операций Пак настороженно размышляет о том, где сейчас Юнги: может, он решил наконец-таки дать тому вдохнуть спокойно? Не шибко-то и похоже. Теперь поднимающийся к себе парень не знает, что было бы лучше: знать о присутствии в доме Юнги или же не знать, как, например, сейчас? Страх поглощает с головой в обоих случаях. Чимин зашторивает окна и борется с желанием забаррикадировать шкафом хлипкую дверь, которая ведёт в спальню, чтобы хотя бы немного почувствовать себя сокрытым и неуязвимым. Переодевается, смотря на внезапном автоматизме на дверную ручку, и всё-таки решает пододвинуть к двери достаточно тяжёлую тумбочку. Когда усилия приложены, а цель выполнена, Чимин погружает последнюю комнату в темноту и закутывается плотнее в одеяло. Он припоминает, что где-то под кроватью лежит нож, посему высовывает руку по локоть и аккуратно нащупывает лезвие внизу, немного успокаиваясь благодаря находке. Наручные часы, благополучно оставленные с самого утра на тумбочке, размеренно и еле слышно тикают, по привычке пытаясь погрузить в сон Чимина, у которого первого ни в одном глазу. Зато паранойя в голове и орущая без перерывов сигнализация «ОПАСНОСТЬ, ОПАСНОСТЬ, ОПАСНОСТЬ» перекрывают все остальные эмоции своими криками и не дают возможности заснуть. Внутренние органы вновь наматываются крепко на кулак и держат в натянутом состоянии. Невыносимо. Чимин не может сомкнуть глаз ещё четыре часа ровно до того момента, как не подрывается зло с постели и не отодвигает тумбочку, проклиная всё на свете, не выходит в коридор и не поворачивает налево, чуть не сметая дверь с петель. Он зверски презирает такое состояние: когда всё, что ты можешь, желая выспаться — это бодрствовать. Так пусть это время будет проведено с пользой. Пак ступает голыми ступнями на ворсистый ковёр бежевого оттенка, и в его поле зрения бросаются одиноко стоящий уже какой день мольберт, несколько холстов, папки с бумагами, составленные в углу, и большой просторный шкаф, где лежат все инструменты. Если честно, то Чим вовсе не помнит, когда научился рисовать. Эти воспоминания отчего-то совсем плохо сохранились, что чуть вовсе не пропали из памяти. Их, как правило, главное успеть схватить и не упускать больше из виду, чтобы не забыть про многое и нечто важное навсегда. Включая напольный торшер, парень лениво открывает стеклянные дверцы и достаёт палитру, на которой недавно смешивал цвета пастелью, кладёт её на стол возле мольберта; следом за ней следует и сама пастель, после чего Чим закрывает дверцы, чтобы не мешались, и зависает на несколько десятков секунд, всматриваясь в окно. — Ты меня слишком сильно раздражаешь, — обращается Пак к тьме за просторным окном и подходит к раме, выдвигая прикрепленные прямо к окну жалюзи из плотной ткани, которые не пропускают ни капли света. Ставя на мольберт небольшой холст с недоделанной работой, он зажимает подушечками пальцев мелок и начинает легко писать: совсем скоро водная гладь приобретает характерную ей видимость, а стоящий поодаль маленький мальчик в оранжевом дождевике, что держит книгу в руках, начинает оживать. Пак улыбается краешком губ, уже в который раз мысленно виня себя за неаккуратность, потому что ладони уже полностью измазаны в оттенках синего цвета, и он еле удерживается, чтобы не обтереть их об майку, так как полотенце покоится в стиральной машине. «Надо бы взять другое», — думает Пак, но, отнекиваясь от самого себя и от выполнения поставленной цели именно сейчас, он продолжает вырисовывать профиль мальчика, подбирая оттенки, а после берётся за плывущего сверху, над головой ребёнка, кита, игнорируя так и просящего его покрасить ската. Чимин резко поворачивается к окну, замирая, ибо в царствующей вокруг тишине вдруг отчётливо послышался заглушенный только что мотор машины. Возможно, показалось, но Пак всё-таки перестаёт свою деятельность и уже хочет подойти к окну, как сзади обхватывают резко и разворачивают, уволакивая от него. Чимину заорать резко хочется от неожиданности, но он лишь вздрагивает и чувствует, как по телу носится крупная дрожь; Юнги стоит на одном колене возле него, мягко приземлившегося на пятую точку, и держит за плечи, неожиданно молниеносно передавая знакомую, только уже чистую бумажку, оторванную с холодильника. На данный момент в голове тайфун самый настоящий, что сметает осознание реальности, оставляя лишь недоумение, и сидящий на полу парень только водит глазами в непонятках по всему, чему можно, но довольно быстро останавливается на листке: «Вокруг твоего дома два человека, похожие на тех, что были в тот раз. Не высовывайся из окна, иначе я не смогу тебя защитить». На сегодня явный перебор неожиданных событий, и вроде мыслить разумно некогда, потому что Юнги уже поднимается, надумывая переместиться, и Пак так же вскакивает резко: — Не убивай их! Не убивай, слышишь! — но Юнги уже не было в комнате. Чим смотрит в закрытое плотной тканью окно, а в голове мировой океан всё с лица земли стирает, принося беды глобального масштаба, разрушительные и непоправимые, пока оглушительная тишина вновь не прерывается двумя выстрелами. Чимин несётся наощупь во тьме на первый этаж, чуть кубарем не скатившись с лестницы, и осторожно подбегает к окну, стараясь быть незамеченным, но сам замечает только свет задних фар и визг шин стремительно уезжающей по дороге машины. И вроде камни с сердца, но наверх сыплются ещё и ещё, придавливая: «Неужели кому-то настолько сильно захотелось сместить меня с должности, что подослали людей? Только вот зачем? Убить?» — вопросы продолжают градом сыпаться на и без того замученного Пака. — «Очевидно, что если бы не Юнги, меня бы уже… А может, они просто выследить для чего-то хотели? Не может быть, чтобы владелец крупной компании брал на себя вину за подкуп для убийства. Хотя, денег же много…» — и додумать не даёт внезапно появившийся рядом Юнги, отчего Чимин резко шарахается в сторону, держась на приличном расстоянии. Тьма вокруг не даёт разглядеть, где именно Чимин сейчас находится и в какую именно стену он сейчас упирается из-за зашторенных окон, что не пропускают и каплю света, отчего градус адреналина подскакивает до макушки, а кровь бурлит покруче, чем у гоночного автомобиля, лишь от осознания того, что где-то рядом Юнги. Постепенно идя по стене в возможную сторону двери, Чим задумывается над тем, умеют ли духи видеть в темноте. Если умеют, то это крайне плохо, хотя, если попросить Юнги найти включатель, он включит свет? Маловероятно, хотя верить хочется. Возможно, только себе. Пак продолжает продвигаться по-крабьи, пока не заворачивает за угол и не натыкается на что-то мягкое и холодное. «Если угол — значит коридор, если мягкое и холодное — значит моя куртка с мороза, если всё это вместе — значит по левую руку включатель», — размышляет Чимин и тянется доступной ладонью прямо-таки с того места, где и стоит, чтобы не навернуться случаем из-за стоящего под ногами зонтика и обуви, держась за вешалку. Пальцы, наконец, находят нужное место и нажимают щелчком. Чимин поначалу жмурится и даёт глазам привыкнуть, прежде чем осознать, что куртка-то должна была давно высохнуть, и, в общем-то, у него чёрных вязаных верхних предметов одежды давно не бывало в гардеробе. Шарахаясь, как от удара током и от Юнги, на которого всё это время облокачивался, Чимин всё-таки бьется затылком об угол и сразу же хватается за него, приседая от хорошего приклада. Чёрт, да он же такими темпами убьёт себя быстрее, чем его кто-либо. В глазах точно танцующие по проводам искры, но Чимин успевает заметить движение Юнги в свою сторону. Вставая и всё ещё потирая ушибленное место ладонью, парень следует на кухню, чтобы поскорее взять лёд и, конечно же, больше не оказываться так близко с этим духом. «Пусть рядом, но не трогает, не трогает, не трогает», — повторяет как молитву и продвигается с болью к морозильнику, вскоре доставая оттуда небольшую пачку льда. Такое облегчение, оказывается, чувствовать спад острой боли да ещё и с закрытыми глазами, которые позволяют сфокусироваться на ощущениях в полной мере. После столкновения с углом спать не хочется совершенно, почему Чимин аккуратно обходит стороной, похоже, наблюдающего за ним Юнги, подходит к книжной полке и достаёт оттуда недавно взятую в библиотеке книгу, которую даже не начинал читать, и приближается к родному креслу, где с вечера покоится плед. Кладя на подлокотник книгу и убирая плед, всё это время придерживая ещё и сползшую к шее ладонь со льдом, Чим не без усилий присаживается в кресло и сразу же слышит грохот упавшей на пол книги. Матерится мысленно, но вслух не бурчит, перевешиваясь на подлокотнике за упавшей, а после, когда выравнивается, мир начинает полыхать тёмными пятнами перед глазами и кружащейся, словно в танце, головой. Уже сил нет отпрянуть от не менее ледяной руки, опустившейся на плечо как в самых обычных рассказах-ужасах. Но в них не опускают вторую ладонь на твою и не придерживают начавший уже было таять лёд, пока ты в странных ощущениях не убираешь колотящуюся не то от холода, не то от страха руку, набрасывая скорее на себя плед и кладя книгу на перекрещенные ноги. Чимин вновь протягивает руку назад, натыкаясь на холод чужой кожи, а потом такая же чужая ладонь отпускает его плечо и неспешно отодвигает протянутую руку вниз, возвращая её на прежнее место. Паку очень, очень, очень и очень некомфортно ощущать во всех смыслах чужое присутствие за спиной и одновременно осознавать, что тот, кто может тебя убить, старается тебе помочь. С другой стороны, каждый человек имеет возможность убить в любое время, только боится это сделать, но не в каждом теплится желание помочь.

— •●• —

Первое, что волнует Чимина после пробуждения, так это, собственно, по какой причине он проснулся на диване. Второе, что спросонья не даёт покоя, как Пак перешёл в сидячее положение — куда делся лёд и вчерашние овощи, которые он оставил на столе. Но, в-третьих, он по привычке встаёт, укутываясь в одеяло, и топает медленно в сторону входной двери, открывая и обнаруживая знакомую еловую ветвь на пороге. И после на голову рушится осознание. Хочется захлопнуть со всей силы дверь, как в прошлый раз, съехать спиной по двери и паниковать, паниковать, но нет, жизнь, не ухмыляйся ехидно, не в этот раз. Чимин держится рукой за косяк двери и нагибается осторожно, дабы не соскользнуть и безопасно достать своеобразный и вошедший в привычку каждодневный презент. По сути, очень странный. Чимин стаскивает с себя плед, бросая на спинку дивана, и подвигается на кухню. Засохшие, но не до конца еловые ветви пришлось выбросить, и теперь свежая, перевязанная красной ленточкой, красуется в одиночку на столешнице, распространяя, ни как иначе, запах приближающегося Нового Года. Пак вдруг резко опускает взгляд на правое запястье и серьёзно задумывается, почему такая же всё ещё с ним, почему он напрочь забыл про эту повязанную красную ленту? Едва слышное пиканье наручных часов со второго этажа оповещает, что через несколько часов пора выдвигаться на работу. Он идёт за ними медленно, а после, как обнаруживает, что тикают они уже пятый раз и Чим, оказывается, опаздывает на работу, вновь начинает носиться по квартире гоночной машинкой. Выскочив за дверь и замкнув её, он по привычке спускает велосипед по ступенькам, которых практически не видно из-за слоя снега, и несётся на дорогу с транспортом в обнимку, вскоре перекидывая через него ногу и разгоняясь. Как только Чимин буквально влетает в здание, переполошенный, с курткой и сумкой в руках наперевес, и подносится к автомату с едой, то понимает, что забыл кошелёк. Этот дьявольский маленький бумажник с карточками и монетами всегда ускользает из виду в самый неподходящий момент, и теперь из-за него Чимин будет пребывать в жестоком чувстве голода весь день. Что может быть лучше? Автомат поддерживающе гудит, и Пак прислоняется к стене рядом с ним, размышляя о том, как не очень удачно пройдёт рабочий день и что его в таком разбитом состоянии никто не увидит из-за отличного местонахождения торгового друга. Значит, можно немного полениться и погрустить. Чим берёт куртку выше, чтобы нормально лежала, прижатая локтем, и не падала, и только пытается отвести взгляд вверх, к высоким потолкам и стеклянным лампам, как возле угла кто-то неожиданно возникает. Чимин дёргается на рефлексе, вновь ударяясь и до того повреждённым затылком, и готов уже шикать от боли, но замечает, что в его сторону идёт Юнги. Идёт, чёрт его дери. В голове настырно-дурацкое: «он научился ходить?» и паника, что Юна заметить могут, но последний идёт как ни в чём не бывало и через секунду вручает забытую дьявольскую вещицу. У Пака на лице весь спектр эмоций: от удивления до чувства опасности, из-за чего он забирает кошелёк и тупит минуту, когда дух пропадает. Вау. «Это, оказывается, практично», — пошутил бы парень у себя в голове, если бы всё не было так печально. Автомат довольно жужжит, выдавая два сэндвича в упаковке, и Пак, ментально ощущая, как они приземляются где-то в глубине желудка, улыбается краешком губ. Этой лёгкой улыбки свет не видел уже неделю, ничего себе. И она действительно не знает, куда деваться, когда большой экран на стене, точнее, телеведущий в нём начинает докладывать народу о тех самых «духах», о которых людям хочется узнать больше всего. Через пару минут повествования Пак абсолютно без понятия, куда деть не то, что свои мысли, да и себя. Основные слова телеведущего в голове набатом: «…убийства исчезли неведомым образом и больше не появляются! Значит ли это, что…», и теперь парень точно осознаёт когда-то написанное Юнги предложение на листике о том, что остановить духа может только он. Радоваться или плакать — ещё дело не решённое, но Чимин отчётливо чувствует сковавшие по рукам и ногам толстые цепи, которые выплавлены из настолько прочного металла, что не разломать никаким оружием или инструментом; словно Прометей, прикованный на многие века к скале по велению исполненного состраданием Гефеста, только алмазного клина в груди не хватает. Если эта деталь по желанию, то Чимин к ней категорически отрицательно настроен: у него этих клиньев по всему телу, похоже, пруд пруди, настрадался морально не хуже того самого Прометея, коему он сопереживает, конечно, но после того вызволил Геракл, а вот кто вызволит Чимина — ещё открытый вопрос.

— •●• —

Чимину, право, намного спокойней, когда он приезжает сначала в пустой дом, а потом уже шарахается от постоянно возникающего перед носом Юнги, чем наоборот. И, вроде, нервы сами решили запереть то жрущее изнутри параноидальное состояние, отчего в собственном доме теперь легче дышится. Пак всё ещё не может избавиться от чувства прикованности к неминуемой судьбе, которая его отнюдь не радует. Парень априори один, справляется лучше, чем люди в обществах, не имеет заниженной самооценки и грубой самокритичности, что свойственны тем, кто там прибывает. Право, он всё ещё задаётся вопросами, чего он мог натворить в предыдущей жизни! Глаза вовсе не желают фокусироваться на буквах, впечатанных краской в потёртые страницы книги, в основном, наверное, оттого, что Юнги бродит по дому и рассматривает малейшие детали статуэток и других вещиц  — это заставляет постоянно терять концентрацию и следить опущенным взглядом за шагами, чтобы потом резко дёрнуться от внезапного перемещения и вслушиваться после в шорохи за спиной или на втором этаже. Вновь эта незащищённость, что капает на нервы неминуемо и так раздражает, заставляет злиться на самого себя за неспособность что-либо сделать, как-либо противостоять, потому что жизнь, совместно с судьбой, уже подчинили себе Чимина. Что же, значит, Чимин сможет подчинить себе происходящее. Все прекрасно ведают о том, что непредвиденные обстоятельства застают тебя именно в тот момент, когда теряешь бдительность. Чимин даже не заметил того момента, как Юнги без звуков и шорохов присел рядом на диван, когда парень продолжал сверлить взглядом книгу, точнее, уже бегать глазами по строчкам, впитывая информацию и погружаясь в атмосферу истории полностью. Юн полностью забрался на диван, скрестив ноги и начав наблюдать за человеком, что так активно стал перелистывать страницы. Холодную ладонь, перебирающую собственные волосы, Чимин определил не сразу, лишь по прохождении где-то минуты. Сначала прислушался настороженно, а после, осознав, что это действительность, молниеносно подскочил и чуть не швырнул и до того потрёпанную книгу в духа. Но она удержалась стойко в руке; Чим только открыл рот, дабы что-то сказать, но сразу же дёрнулся и уселся, зарывшись в плед, как в бронежилет, в родное кресло. Чтение не шло минут пятнадцать, отчего тупо сидел, гипнотизируя взглядом страницы, и успокаивал себя тем, что Юнги так же, не менее по-дурацки, сидит без какого-либо дела. Но Пак вдруг резко поднимает голову, чтобы удостовериться в своей теории, и сразу же резко опускает её, ибо Юн не сидит без дела — он наблюдает. Не выдержав и секунд десять, Чимин встаёт, откладывая вещи в сторону, и идёт на кухню, постоянно проверяя, не продолжает ли следить за ним Юнги. Взгляда на собственной спине не ощущается, что приносит практически невероятное спокойствие расшатанным нервам. Судя по всему, в следующий раз придётся идти в примерное на его памяти месторасположение аптек за успокоительным. Пак стоит у холодильника с раскрытой дверцей и, не находя ничего лучше, как закрыть её, он выполняет свою цель и подходит к плите. Чёрт пошутить любит больше, чем дьявол, почему Чимин оборачивается и, без страха в голосе, по-обыденному спрашивает: — Будешь? — дожидается ответа, после чего следует сбитый с толку отрицательный кивок головы, и Пак, пожимая плечами и отворачиваясь обратно, хочет приложить себя прикладом по голове. Ну вот как так-то, а? Кому он войну объявлял? Дабы самому врагу в плен забраться? Чимин оправдывается перед самим собой о том, что к врагу в плен он полез для того, чтобы разнести его из того места, откуда недруг не ожидает, но только забывает напрочь, что оружие с собой не прихватил. Эту ночь он так же не спит, постоянно озираясь на дверь и окно, когда дописывает недоделанную работу, в которой определённо будет ощущаться нотка страха. Сегодняшний день — полноценный выходной, поэтому Чимин доведёнными до автоматизма движениями выходит на улицу, но только когда начинает светать, и уже не по привычке сталкивается нос к носу со стоящим у порога Юнги. Пытается сообразить не спавшим разумом и тормозит несколько секунд, но потом пропускает того в квартиру, покачиваясь от головной боли и указывая на столешницу ладонью. Невыносимо до такой степени, что Пак открывает окна, дабы проветрить, садится на диван и вновь укутывается в плед до подбородка, кладя голову на спинку мебели. И плевать, что Юнги в его доме, плевать, что он только что сел рядом, плевать, что он поддевает с двух сторон плед, чтобы не продуло сквозняком из открытых окон. Абсолютно плевать, потому что жутчайший сон нападает мгновенно. Сбитый сонный режим — дело не совсем удачное и положительное, но Чимин чувствует невероятную бодрость и лёгкость, что даже не спешит открывать глаза, ёрзая на мягкой подушке ещё немного. Шелест переворачиваемой страницы откуда-то сверху сбивает с толку так же, как и реальность, стоит только приподняться немного и обнаружить, что подушка — вовсе не подушка, а ноги Юнги. То ли провалиться сквозь землю хочется, то ли шарахнуться от нарастающей паники, то ли поблагодарить за такой удивительно спокойный сон за прошедшие несколько дней — ух, какой разнообразный выбор! Всё-таки первый вариант самый предпочтительный в данной ситуации, но, к сожалению, не осуществимый для Чимина, а для Юнги, может, и светофор зелёным всегда горит.