Neighbors

      — Остановимся где-нибудь?       — Если нужно, — говорит Чим, отворачиваясь к окну.       Юнги кивает – нужно. В голове крутятся мысли и фразы, которые стоит или не стоит говорить, Чим старается не смотреть на водителя, потому что страшно от неизвестности и обидно за то, что он поверил во всю эту чепуху с отношениями и чувствами.       Такое короткое время не может, по мнению Чимина, принести любовь или что-то на нее похожее в принципе, особенно, если тебе вроде как не так давно разбили сердце, но эти три с небольшим недели Чим может сравнить с тайфуном, унесшим его, разрушающим, и неожиданно обладающим силами возрождения; пальцы холодеют, потому что мороженое стремительно тает, блондин достает салфетки из бардачка, вытирает руку и замечает, что машина сворачивает в другую сторону от нужного магазина.       — К морю, — шепчет Юнги, — мы едем к морю. Чим молчит. Море ему нравится, и он давно хотел съездить туда, но сейчас…сейчас он готов отдать все на свете, чтобы туда не ехать. Потому что этот голос, пробирающий до нутра, и выражение лица брюнета пугают до безумия.       — Хосок был твоей первой любовью? — вдруг спрашивает Мин, а Чим удивленно смотрит на него, пока они выезжают загород.       — Нет, — говорит Пак на выдохе, а затем кладет палочку от мороженого в открытую упаковку. — Он был моим первым парнем. С чего вдруг ты…       — Ясно.       Вместе с фразой, режущей разговор, приходит тишина, режущая уши. Чимин старается не смотреть на Юнги, отворачивается даже, делает вид, что что-то ищет в сумке, фотографирует пейзаж через окно, наигранно улыбается, будто ему это все так нравится, а сам изо всех сил старается заставить себя не оборачиваться на Мина, чтобы не чувствовать себя еще более отвратительно, чем сейчас. Картинки за окном меняются, а вместе с ними меняются чимовы мысли, бегающие по кругу от Юнги и обратно, заставляют блуждать по темному лесу с названием «чувства хена», и теряться в трех соснах. Трудно переключиться на что-то другое, когда виновник твоего состояния сидит рядом и ничего не говорит, а ты тут гадаешь, о чем он думает, приходя к одному исходу – хрен его знает.       «Хрен его знает», вообще-то, самый нормальный вывод, потому что в голове у Юнги такой хаос, что словами описать – постараться надо.       Дорога выдается такой долгой, что хочется разбить телефон, предательски показывающий малое количество времени – они едут всего сорок минут, а по ощущениям, так не меньше пяти часов. Чим листает меню телефона, смотрит на двигающиеся иконки и вздрагивает, когда Юнги вдруг говорит:       — Люблю это место. Остановимся здесь?       — Как хочешь.       Машина останавливается, и Юнги выходит первым, быстро обходит ее и встает со стороны, где сидит Чим, как раз отстегнувший ремень безопасности. Чим на него смотрит и боится, потому что совершенно не знает, что от хена ждать. Брюнет медленно открывает дверцу, держит ее какого-то черта, чтобы Чимин вышел, а затем, после того, как светлая макушка мелькает рядом, закрывает ее. Пак смотрит перед собой и думает, что Юнги сам не свой, и вообще он совсем чужой какой-то хен, раз делает такие штуки, вроде езды на море или открывания дверцы. Осталось еще купить сахарной ваты, взять за руку и привести к берегу – чтобы либо целоваться до вечера, либо утопить.       — Пойдем, малыш, — шепчет брюнет, осторожно касаясь чужой руки своими пальцами, а затем неуклюже хватает Чима за ладонь.       Блондин чуть улыбается, а сам перебирает в голове все известные ему маты, потому что Юнги ведет его к берегу, переплетает пальцы зачем-то и выглядит таким грустным, что возникает желание отойти.       — Хен, ты странно себя ведешь…       — Раз уж мы тут, не хочешь чего-нибудь? Может, сахарной ваты?       Вот это уже звоночек. Чимину совсем не смешно от того, что он угадал действия Юнги пару минут назад, ему страшно до дрожи в коленях, потому что лучше бы Мин говорил о том, что Чиму нужно собирать вещи, честное слово, он бы уже собрал их и ушел – всяко лучше, чем видеть это грустное лицо и странные поступки.       — Нет, не хочу, спасибо…       — Ладно.       Чим стоит неподвижно, смотрит на проходящих мимо людей, чье внимание привлекают их руки, переводит взгляд на небольшие волны, доходящие почти до самых ног, водит по песку подошвой и ждет, что Юнги что-то скажет. Он должен – это Чимину известно. Но Юнги молчит, в этом все дело.       — Хен, ты поговорить хотел, — пробирается сквозь звук бьющихся волн о берег и камни голос.       Юнги вздыхает и все еще гоняет мысли – стоит, не стоит, и «чего я хочу». А Мин хочет, и уже довольно давно.       — Когда мне было шесть, мы с родителями переехали из квартиры в свой дом. Я тогда уже учился в первом классе начальной школы, поэтому мне пришлось менять место учебы из-за переезда, — Чим удивленно смотрит, хлопает ресницами и старается понять, почему Юнги вдруг начал говорить о себе, но внимательно слушает. — Было тяжело, потому что никто из одноклассников не хотел со мной играть, и мне было очень одиноко. Я никогда, вообще-то, не жалуюсь на свое детство, не пойми неправильно. Родители всегда были при деньгах, и у меня было все, чего я хотел, но я не был хорош в общении с другими детьми…поэтому, когда со мной стал играть соседский мальчик, я сначала вообще не понимал, что он от меня хочет, пихал ему игрушки и сладости, чтобы он не уходил. Но он стал приходить даже тогда, когда сладостей не было, и так вышло, что он стал моим самым близким другом. Чтоб ты понимал…я не только с парнями не общался в школе, с девчонками тоже. Поэтому, наверное, совсем неудивительно, что он стал мне нравиться годам к двенадцати.       — Это был Сокджин, да?       Юнги улыбается, крепче сжимает маленькую ручку в своей, Чим морщится, потому что больно, но терпит, а брюнет тянет его к себе, чтобы касаться плечами, и смотрит на волны, будто ища в них что-то.       — Это была моя первая любовь. Вообще-то, у Джина были девушки, я вообще сомневался, что он может смотреть на меня как на парня в «том смысле».       Чим переводит взгляд на Мина, встречает его улыбку и не знает как реагировать, потому что сердце колотится эхом, и вроде как сейчас перехватит дыхание, но неожиданно для него самого приходит осознание, что его сердце сейчас абсолютно спокойно.       — Он и не посмотрел. — блондин вскидывает бровь и путается в рассказе и действительности, вспоминая нездоровую одержимость Джина Юнги. — В вечер моего выпускного, на который я вообще не собирался, Джин-хен пришел с цветами, в костюме с дурацкой бабочкой, которая выглядела нелепо…да вообще все было нелепо, если вспоминать. Можешь попробовать угадать, что было самым нелепым.       Чим долго не думает, умница белобрысая, выпаливает ответ сразу, и понимает, что прав:       — Признание? Ты признался ему, да?       Юнги гладит светлые волосы большой ладонью, пропуская пряди между пальцев, тепло улыбается и в сотый раз за сегодня заставляет Чимина бояться всего на свете, проваливаясь в этих темных глазах напротив.       — Мой малыш очень сообразительный, — шепчет, заставляя Пака задержать дыхание от этого «мой малыш» в такой неуместной ситуации. — Я признался ему, а он, конечно же, отверг меня. Я же ему как брат, о каких чувствах может идти речь. Тут даже то, что я парень, уходит на второй план.       — Немного не вяжется с тем, что я вижу сегодня. Джин готов убить меня даже тогда, когда я просто говорю с тобой.       — И все же…он не любит меня, Чимми. После признания произошла потасовка. Я даже не помню точной причины, кажется, кто-то услышал наш разговор, сделал неверные выводы, и пока я отлучался, чтобы произносить речь, этот «кто-то» решил показать Джин-хену всю свою ненависть к геям. Никогда не смогу понять людей, способных полезть с кулаками на человека, который чем-то отличается. — Юнги достает из заднего кармана пачку сигарет. — Джин и сам за себя постоять всегда мог, ты не подумай. Просто тогда их пятеро было, а он один. Они его запинывали…у одного из них откуда-то нож оказался, поэтому, когда я вернулся и полез помогать хену, получил им в плечо. Так себе выпускной, надо сказать. Бедные мои одноклассники, я же им вечер испортил, — улыбается брюнет, закуривая. — Короче, шумихи много было, меня сразу в больницу, Джина со мной. Вот тогда-то его и заклинило. Стал говорить, что никогда меня не бросит, что будет рядом – а я же, идиот, на любовь подумал. Куда там. После выписки мы начали встречаться, я был счастлив, очень. Сокджин был моим первым парнем, мужчиной…я любил его, я хотел его…       Чимин опускает голову, по привычке стараясь спрятаться в свой излюбленный красный шарф, но его отсутствие не позволяет этого сделать. Порыв прохладного осеннего ветра путает волосы, руки холодеют то ли от погоды, то ли от смешанных чувств, а в груди неприятно колет ревностью или обидой.       — Мне обязательно слушать это? Я очень рад, что ты решил рассказать мне о прошлом, просто…ну, знаешь, когда человек нравится, не хочется слушать о людях, которых он любил или хотел.       Мин поправляет волосы свободной рукой, выдыхает клубом дыма в воздух, и бросает окурок, зарывая его в песок подошвой ботинок. Чим смотрит на это и вообще-то злится, потому что для подобного есть мусорное ведро, но сейчас это совершенно не имеет никакого значения.       — Просто дослушай. — Юнги кладет свою руку на плечо Чимина, слегка притягивая его к себе. — Я понял, что это не любовь, когда Джин стал вести себя как одержимый. Он просто чувствовал и до сих пор чувствует свою вину за то, что тогда произошло. Хоть мне и не особо сильно досталось…его это очень потрясло. Поэтому он так ведет себя сейчас и вел тогда. Он не понимает, что это просто чувство страха, вины или еще чего, но точно не любви. Поэтому не злись на него, когда он скажет что-нибудь колкое в наш адрес. Он делает это уже больше пяти лет – говорит глупости всем, кто рядом со мной. Не злись, если он постарается сделать нам больно.       Чимин чувствует дрожь в голосе Юнги и вот теперь то понимает – хен волнуется так, что сердце по звуку бьется не тише барабанного боя, а руки дрожат даже больше голоса, отвлекая внимание Пака от самых важных слов.       — Он очень дорог мне, и после него у меня не было как таковых отношений, поэтому нам будет сложно.       Чим вдруг понимает значение этого «нам», поворачивается и смотрит в темные глаза, пытаясь найти в них ответ на еще не заданный вопрос, и по яркому блеску в них, кажется, находит его, и хочется упасть в море с разбега, чтобы прийти в себя и избавиться от горящих смущением щек, а потом, выйдя, найти тепло в сильных руках, влажных поцелуях и почти невесомых касаниях бронзовой кожи.       — Хен, так я тебе нравлюсь?       — Похоже, что так.       — Хен… — блондин осторожно кладет голову на чужое плечо, пытается поверить в происходящие и строит воздушные замки в воображении, рисуя там совместную жизнь с Юнги, полную только счастливых моментов.       — Я должен закончить одно дело, поэтому…немного подождем с официальными отношениями, хорошо? То есть…ты можешь оставаться у меня, спать в моей постели, но пока…как бы это сказать…       — Не думать о нас слишком серьезно? Хен, ты только что сказал, что я нравлюсь тебе, теперь хочешь все испортить?       Юнги чмокает блондина в макушку.       — Я просто прошу подождать немного, пока не закончу с работой.       — Не обманешь? Обещай.       — Обещаю.       Чимин по-детски краснеет, улыбается, когда получает привычное касание ладонью по своим волосам, и думает о том, что сейчас он, кажется, счастлив, но все равно страшно – хен совсем другой. И такого хена хочется даже сильнее, чем привычного.       — Улыбнись так еще раз. Я сфотографирую тебя, — доставая телефон из кармана, говорит Юнги, пока Чимин послушно встает чуть поодаль, светясь от счастья и от того, что его, наконец, приняли.       Чим сидит на диване, лопает попкорн и комментирует сцену из фильма ужасов, характеризуя ее как «тупость пяти минут», Юнги смотрит на него, сидя в кресле, думает о своем и старается найти хоть одну причину перестать откровенно разглядывать его.       Джин сжимает кулаки, раздражаясь от происходящего и почти скрипя зубами от злости, допивает оставшийся глоток пива в банке и ставит ее на пол, к двум уже стоящим там.       — Юнги~я, можем поговорить? Пару слов, не больше.       Чим переглядывается с Мином, тот кивает ему и плетется на кухню за только что вставшим Сокджином. Шатен не оборачивается ровно до момента, пока не пересекает линию дверного проема в кухню, а затем сразу начинает допрос:       — Между вами что-то произошло? Какого хрена ты его глазами жрешь?       — Хен. Тише. Я просто хочу закончить работу, как еще мне удержать Чимина рядом?       Джин подходит ближе, ведет рукой по чужой щеке и смотрит в глаза так, что хочется спрятаться куда угодно, хоть под стол, чтобы только этого взгляда не видеть.       — Мой Юнги влюбился? Это так нечестно. Ты ведь не любишь всю эту тему с отношениями.       — Не говори ерунды, я просто не пробовал заводить их после тебя. Чимин хороший парень, я не хочу делать ему больно, поэтому…       Сокджин подходит ближе, поднося губы к минову ушку, и шепчет:       — Поэтому играешь в чувства? Как всегда? Юнги старается отойти, но упирается спиной в стену, вздрагивая от неожиданности и издавая хриплый стон.       — В этот раз не играю. Я серьезен. Я не хочу спешить, потому что сам не уверен. Я попросил его подождать, потому что мне нужно сконцентрироваться на коллекции, но…на самом деле я просто хочу понять, чувствую ли я к нему что-то настоящее, или это влечение из-за…ну, ты знаешь. Как раз из-за коллекции.       Джин кивает, чуть наклоняется и снова приближается, кусает ушко брюнета с небольшим шрамом на мочке из-за когда-то порвавшей ее серьги, а затем запускает руки под черную домашнюю футболку брюнета.       — Меня раздражает, что вся твоя работа крутится вокруг него. Сколько ты там его выслеживал? Когда ты пришел ко мне и рассказал о нем, показал фото…я думал, что это недельное увлечение модельным лицом, но нет! Через два года ты приходишь ко мне в бар, а уходишь с ним. Цвет волос изменился, ссадин нет, коробки этой с собакой. Думаешь, я тупой и не узнал? — Юнги опускает взгляд, стараясь не подавать виду, что его загнали в угол, как нашкодившего щенка. — Не надо путать желание фотографировать этого парня с чувствами. Или хочешь, чтобы я рассказал ему?       У Мина в животе бойня китов, бабочек и съеденных в обед бутербродов с лососем. Сокджин прав, но только в половине – Юнги скрывает от сожителя правду, не говорит, почему позволил остаться, почему хватается за фотоаппарат каждую свободную минутку, проведенную с ним, почему позволяет то, чего никому не позволял…но почему у Чимина получается перевернуть все с ног на голову за каких-то три недели – вопрос открытый. И Юнги пытается, правда пытается быть грозным, отталкивать, но сам же в конечном итоге сдается. Часть ответов на это хранится на самой высокой полке, в альбоме черного цвета, который Чиму строго настрого запрещено доставать, а часть в расширенных зрачках и учащенном дыхании брюнета, когда они рядом – но это все глубокая тайна, потому что «Юнги любит хороших мальчиков», «никаких чувств и поцелуев» и внезапно появившееся «на других не стоит» - и этот последний факт вообще странный и страшный до усрачки, потому что Юнги привык быть отличным ебырем, а не падать с головой в чувства.       — Мы еще не встречаемся. Я просто хочу понять, почему он делает меня счастливым в последнее время. Перестань. Сейчас Намджун вернется с круглосуточного и неправильно поймет, если будешь так себя вес…       — Да мне плевать на то, что он там поймет, понимаешь? Мне не сдались ни его чувства, ни признания. Если бы он исчез, мне стало бы только легче дышать, без постоянных «профессор, вы заболеете» или другой детской ерунды. Я говорил ему, что не люблю его, но теперь дело пошло дальше. С каждым днем все больше и больше… Я ненавижу его. Потому что он – не ты.       Юнги хмурится, открывает рот и готовится сказать что-то, но оба парня поворачиваются на звук падающего пакета со стороны коридора.       Намджун стоит, смотря в пол, прячет руки в карманы и сдерживается от желания дать в лицо преподавателю. Впервые он хочет видеть его красивое лицо, раскрашенное синяками, своего авторства. Просто он, конечно, слышал «не люблю» от Сокджина, но такие слова причиняют боль такой силы, что к горлу подкатывает ком. Это боль, которую Намджун не заслуживает совсем. Если это то, что получают люди на свою любовь, то Джуну любовь не нужна вообще. Юнги чувствует себя отвратительно, потому что он вроде как и не при делах, а вроде замешан по самое не хочу. В попытке как-то загладить ситуацию, и видя застывшее в ужасе выражение лица Сокджина, причину чему вообще трудно найти, Мин пытается объясниться или хотя бы начать это делать:       — Намджун~и, это…       — Твоих сигарет не было, так что я взял те, что курю сам. — блондин вдруг поднимает лицо и давит из себя улыбку. — Профессор, пожалуйста, кушайте хорошо и одевайтесь теплее. Юнги-хен, оставляю его на тебя, — Джун разворачивается, идя к выходу, видит выходящего из зала Чимина, полностью игнорирует его вопросы о том, что происходит, и перед тем, как выйти, добавляет: — И профессор…удалите мой номер, хорошо? Я больше Вам не напишу. Простите за то, что я не Юнги. И за любовь простите тоже.       Дверь хлопает, а за ней скрывается широкая спина, Чим смотрит на Сокджина и Юнги, держа в руках пустую тарелку, Джин опускается на корточки, следом за ним Юнги, Чимин понять ничего не может вообще, подходит ближе и облокачивается на дверной косяк.       — Он же вернется, да? — осторожно спрашивает Джин, стараясь не смотреть в глаза стоящему рядом Чиму, который до сих пор не понимает, что происходит.       — Не вернется, — шепчет Мин, все еще косясь на лежащий посреди коридора зеленый пакет. — Ты мудак, хен.