— Уходи.

      Первое, от чего просыпается Чонгук — ноющая боль, сосредоточенная где-то сзади, но расползающаяся по всему телу. А второе — приглушенные голоса, будто сквозь вату. Попытки открыть глаза заканчиваются белым потолком сверху и режущим светом.       Он надеется, что с Тэхеном все хорошо и он где-то рядом. Голоса сливаются в сплошной неразборчивый гул, и распознать, кому они принадлежат, практически невозможно.       — Действие обезболивающего скоро закончится. Уже должен проснуться.       — Тогда я оставлю вас.       Чонгук скорее догадался по отдельным звукам, чем расслышал. Зато в голове до сих пор звучали последние слова Тэхена. Если бы он не отключился, возможно, знал бы, что сейчас происходит.       Ему нужно прямо сейчас узнать, в порядке ли Тэхен.       Хочется верить, что его наконец приняли. Хотя бы после всего произошедшего. Потому что он хочет быть с Тэхеном, хочет любить его открыто, хочет целовать его мягко и бережно, а не так, будто единственная цель — стереть губы в кровь и разорвать тонкую кожу.       Он начинает понимать, что болят больше всего нога, бок и плечо, что голоса давно стихли, а потолок стал темнее. Свет сменился с больничного белого на желтоватый. Наверняка сейчас темно.       При малейшем движении тело пронзает боль, и он тяжело выдыхает сквозь зубы.       — Как ты? — нависшее сверху незнакомое лицо заставляет вздрогнуть.       В горле пересохло, и ответить выходит не сразу. Только вместо нужного «никак» он спрашивает то, что интересует сейчас больше всего:       — Где Тэхен?       — Откуда я знаю? Четыре утра, с вероятностью пятьдесят процентов он спит.       — Он не спит.       — Вот видишь, а зачем тогда у меня спрашивать, если сам знаешь?       — Он в порядке?       — Наверное, раз не лежит сейчас рядом с тобой.       — Где я?       — Дома.       — Где дома?       — Хватит. Ты временно у меня. Будешь здесь, пока не поправишься. Потом иди, куда хочешь. Не вставай пока, все равно не получится. Не пугайся, ходить сможешь. Ну так что?       Последние слова пролетели как в тумане. В глазах все снова расплылось, и лицо сверху превратилось в темное размытое пятно.       Чонгук самым краем сознания успел почувствовать, как ему трогают лоб, а затем спешно вкалывают что-то в плечо.       Человека, с которым его оставили, как оказалось, звали Сокджин. Чонгук так и не добился от него ничего нужного, а любые разговоры о Тэхене сводились к каким-нибудь другим темам. Он чувствовал себя отвратительно, потому что первые дни не мог встать даже с костылями, был вынужден пытаться выпытать хоть что-то и периодически отключался от бессилия и жара.       Он хотел к Тэхену. Хотя бы просто увидеть его, спросить, все ли хорошо, и снова попытаться убедить не отталкивать. Тэхен виделся ему в полусне, когда он терпеливо пытался справиться с быстро поднимающейся температурой и не звать Сокджина до последнего.       А тот оказался не таким уж и плохим. Появлялся лишь тогда, когда нужно, позволял отдохнуть и всегда исчезал, едва закончив менять повязку или вколов обезболивающее.       Чонгук одновременно был благодарен и сходил с ума от одиночества. Пытался избавиться от навязчивых мыслей и образов, бившихся в голове, вертелся и пытался сдержаться, когда боль накатывала с новой силой.       Он не хочет признаваться самому себе, что ему обидно. Что он готов разбиться вдребезги ради другого человека, будучи совершенно не нужным ему.       Дни ожидания проходят невыносимо медленно. Чонгук выясняет, что за окном высокие темные сосны, они находятся в большом загородном особняке, а поблизости нет ни намека на цивилизацию. Он часами смотрит в окно, пытается хоть как-то отвлечься, но ничего не выходит. Сама постоянная мрачность в доме давит, и все попытки проваливаются.       — Хён, — зовет он Сокджина, когда чувствует, что скоро совсем сойдет с ума.       Выходит хрипло после долгого молчания.       — Что?       — Можно я уже пойду?       — И куда ты пойдешь? — тот смотрит спокойно, с какой-то далекой тоской во взгляде.       — Я хочу к Тэхену.       После долгого одиночества всегда пробивает на откровения.       — Он сказал, что ты должен уехать. Куда хочешь, только не обратно к нему. Оставил тебе деньги. Они у меня, отдам, когда придет время.       У Чонгука что-то неприятно колет в груди.       — Неужели он до сих пор не понял…       — Истинные, да? — внезапно спрашивает Сокджин, ставя перед ним кружку дымящегося травяного чая.       Чонгук только кивает. У него уже нет сил скрывать и притворяться, что он обычная шлюха Тэхена, которую выбросили за ненадобностью.       — Ты же понимаешь, что у тебя мало шансов? Может, он тоже любит тебя не меньше. И скучает так же, если не сильнее. Но такой уж он, если решил что-то — вряд ли изменит мнение.       Он улавливает во взгляде напротив сочувствие и тяжело выдыхает.       — Вы знакомы?       — Я знаю его не хуже, чем себя, поверь.       — Составишь мне компанию? — он подвинулся, уступая место рядом.       В Чонгуке будто что-то перегорело. Да, он скучал и постоянно думал о Тэхене. Но волшебный чай Сокджина, в который тот, как он однажды случайно заметил, добавляет какой-то порошок, сделал свое дело. Стало гораздо спокойнее и легче.       Он застыл у двери на кухню рано утром, случайно услышав обрывок чужого телефонного разговора.       — … Да, все хорошо. Он уже почти поправился. Спит по-прежнему плохо, но это уже не так серьезно… Да, ходит по дому без костылей. Не беспокойся… Ага, сделаю все, как ты сказал.       Звонок прерывают почти сразу, почувствовав чужое присутствие. А Чонгук тут же исчезает.       Он глубоко вдыхает пряный аромат хвои, когда они идут по узкой тропинке в лесу. Такие прогулки уже стали привычными.       Чонгук заметил, что тропинка идет по кругу, и уйти далеко невозможно.       — Хён, — он едва не спотыкается об крупную ветку, но вовремя возвращает равновесие, — А у тебя есть истинный?       Сокджин отводит взгляд, ловит рукой опавшую хвоинку и вздыхает.       — Тэхен решил, что он мне не нужен.       — В его стиле.       Он поднимает рукав огромного свитера и показывает причудливую родинку у основания мизинца на правой руке.       — У него была такая же.       — Была?       — Смотри под ноги.       Замечание оказывается своевременным и спасает от падения в яму у края тропинки.       Чонгуку не спится. Он видит сквозь затемненное стекло двери тусклый свет и гадает, почему же хозяин дома так припозднился. После долгих бессмысленных попыток уснуть он все же опускает босые ноги на теплый паркет, решив предложить Сокджину выпить чаю. После его чая всегда лучше спится.       Он останавливается посреди широкой лестницы, когда слышит приглушенные голоса с кухни. Голос явно не один, и у Чонгука что-то рвется внутри, когда он узнает знакомый тембр.       Ноги будто прирастают к полу. Дышать становится трудно.       Он думал, что если увидит Тэхена, то непременно побежит к нему. Но сейчас что-то не дает сделать ни шагу. Руки до боли сжимают перила, и он невольно вслушивается.       Плевать на смысл слов. Главное — слышать голос.       Чонгук стоит так долго. Нога неприятно ноет, но он не торопится. Просто слушает, зная, что своим появлением обязательно спугнет Тэхена.       Они разговаривают до самого рассвета. Чонгук уже садится на ступеньки и подпирает рукой голову, когда из кухни вдруг показывается знакомый силуэт.       Он напрягается до последней мышцы, когда ловит на себе прожигающий взгляд, и долго не может опомниться после того, как Тэхен отворачивается и растворяется в сером утреннем свете.       Опомнился он слишком поздно. Сорвался с места и, несмотря на боль, побежал к только что хлопнувшей входной двери.       — Тэхен!       Чонгук без обуви выбегает на улицу. Наступает на что-то острое, но все равно пытается догнать его. Тэхен ускоряется почти до бега, когда слышит приближающиеся шаги.       — Стой! Тэхен!       Дыхание сбивается.       — Тэхен!       Он больно падает на колени, в последний момент успевая задержать дверь дорогой черной машины. Что-то противно хрустит, и он понимает, что уже не встанет самостоятельно.       — Тэ…       Чонгук даже перестает дышать, когда его вдруг крепко хватают за руку.