— Уходи.

      — Садись в машину, — все же говорит Тэхен после долгого молчания.       Его голос хриплый и пробирающий до мурашек, а взгляд уже успел прожечь в Чонгуке дыру.       А Чонгук кое-как попытался подняться, все еще не отпуская прохладную мягкую руку. Ногу тут же пронзила боль с новой силой, и он опустил взгляд.       От одного нахождения рядом с Тэхеном ключицы жжет, а внутри все сжимается.       — Джин, — внезапно позвал тот, и Чонгук только теперь заметил Сокджина, застывшего на середине уложенной гравием дорожки, — Помоги ему сесть.       До него только сейчас дошло, что по белому камню тянется цепочка кровавых следов.       Наверное, он порезался об камень.       Джин с каким-то внезапно испуганным взглядом непривычно медленно идет к нему и помогает подняться.       — Только же заживать начало, ну зачем ты… — пробормотал он, подхватывая Чонгука под руки, и почти полностью своими силами потянул к задней двери.       — Хен… — он честно попытался наступать на ногу, но все равно всем весом повис на Джине.       — Удачи, — тот с едва скрываемым волнением потрепал его волосы, усадив на сидение, — Принести обувь?       — Нет, — оборвал его Тэхен и тронулся, едва дав закрыть дверь.       Чонгуку страшно. Он сам не знает, почему. Тэхен наконец рядом, везет его куда-то по узкой грунтовой дороге и молчит. От хмурого взгляда, который он ловит в зеркале, становится не по себе.       — Тэхен, — он осмелился подать голос лишь тогда, когда в дорогом кожаном салоне, пропахшем ментоловыми сигаретами, стало совсем темно от сгустившихся сосен, — Куда мы едем?       В ответ молчание. Такое, что все тело окутывает липким страхом. Небо едва начало сереть, а там, где и ясными днями был полумрак, сейчас стало совсем темно. В машине холодно. Настолько, что тело покрывается мурашками.       Он молчит, уперевшись взглядом в темное пятно крови на светлой ткани пижамных штанов. Одну ногу поранил, а на второй потревожил едва зажившую рану. Больно, но это сейчас волнует меньше всего.       Едут они относительно недолго. Всего минут десять, и Тэхен зачем-то тормозит прямо среди пустой дороги. Молча отстегивается и открывает дверь, впуская в салон свежий воздух.       Всю дорогу Чонгук задыхался, но сейчас ему хотелось вдыхать только этот ядовитый кожано-ментолово-дымный запах. Запах Тэхена.       — Сможешь выйти? — тот в очередной раз закуривает, когда, выйдя из машины, открывает дверь со стороны Чонгука.       — Не уверен, — дрожащим шепотом отвечает он, — Только с твоей помощью.       Тэхен молча подхватывает его под руку, помогая вылезти. Замечает, как тот морщится, наступая на мягкую хвою, и вздыхает, усиливая опору.       — Я просто не хотел делать это на глазах у Джина. Он ко всему слишком привязывается.       — Что делать?       Чонгук вздрогнул, когда его обняли. Наконец мягко и осторожно, так, как он мечтал. Нос уткнулся в мягкую ткань вязаного свитера, пропитанную любимым запахом.       Обычно Тэхен носит пиджаки или жесткие кожаные куртки.       И тут он даже вздрогнул от неожиданности. Потому что боль волнами отступила, оставляя после себя только тепло и мягкость.       Он слышал, что объятия истинных снимают боль.       — Как ты? — вдруг тихо спрашивает Тэхен, касаясь губами волос на макушке.       — Хорошо, — по ключицам разливается приятное тепло, — Сейчас особенно. Спасибо…       На глаза наворачиваются слезы. Именно сейчас, в такой важный момент, ему не верится в реальность происходящего. Сколько всего пришлось вытерпеть, сколько пережить вместе, прежде чем наконец получить взаимность.       — Можешь сказать все, что хочешь. Я выслушаю. И сделать, что хотел.       Он хочет сказать, что любит Тэхена. Что никогда не уйдет и будет рядом, что бы ни случилось. Что Тэхен — самое дорогое для него, что… Чонгук уже открывает рот, но одно движение будто разом выбивает из груди весь воздух.       Расстояние между ними увеличивается, а к груди сквозь тонкую ткань прижимается холодное дуло пистолета.       — Т-тэ… — он пятится назад, ощущая, как боль возвращается.       Нужно было догадаться по настроению Тэхена и взгляду Сокджина.       — Стой, — Тэхен снова притягивает его к себе, — Не бойся. Будет не больно, обещаю.       — Я люблю тебя.       Чонгук сдается. Делать что-то еще, пытаться уговорить Тэхена оставить его в живых или, хуже того, бежать, уже нет смысла. Он должен сделать все, чтобы Тэхену было хорошо. И он сделает это, даже если потребуется умереть.       Он принадлежит Тэхену.       Он любит Тэхена.       И не хочет расставаться с Тэхеном.       — Если так будет лучше, то я готов.       У Тэхена, наверное, уже устала рука помогать ему стоять. Но Чонгуку хочется еще хоть немного побыть с ним.       — Можно обнять еще раз? — он осторожно тянется ближе, чувствуя, что его начинает трясти.       Не то от утреннего холода, не то от страха.       — Да.       Он кладет голову обратно на мягкий свитер. На грудь неприятно давит, потому что между ними до сих пор пистолет.       — Тэхен…       — Что?       — Я люблю тебя. Прости, что так вышло.       Чонгук слышит, как часто бьется чужое сердце. И думает, что с его собственным наверняка происходит то же самое.       — Может, мы были бы счастливы, если бы все было по-другому… В любом случае, я благодарен тебе.       Тэхен молча слушает, согревая дыханием его макушку.       А Чонгук знает, что хочет сказать, прокручивает в голове тысячи эмоций и мыслей, смешавшихся в одно, но никак не может сформулировать их в слова. Но он должен говорить, чтобы оставить Тэхену хоть какие-то воспоминания о себе, кроме трех родинок на ключице.       — Где ты меня… — нужное слово теряется где-то в голове, — Оставишь?       — Тебе нравится здесь? — после небольшой паузы отвечает Тэхен, и Чонгук поднимает глаза на высокие сосны.       Они оказались на месте, где они расступаются будто специально, образуя небольшую поляну. Наверняка, сюда все же попадает свет солнечными днями.       — Да. Тут уютно.       — Тогда здесь.       — Ты придешь ко мне? — у Чонгука ком в горле и слезы, скопившиеся в уголках глаз.       И не понятно, на грудь давит снаружи или изнутри.       Тэхен не отвечает. Просто обнимает крепче и вздыхает. Ему тоже тяжело: Чонгук знает.       — Хоть раз, ладно?       Он вдыхает родной запах, чувствует под босыми ногами хвою и то, как она неприятно прилипает к окровавленной стопе.       — Надеюсь, ты будешь счастлив, — он замялся, не зная, что еще можно сказать, — Ты сейчас поедешь обратно?       — Да. Побуду с Джином, а потом вернусь в Сеул.       — А где мы сейчас?       — Далеко.       — Будь с Джином помягче. Он правда очень хороший, хоть и иногда кажется грустным и неразговорчивым. Не делай с ним то же самое, что и со мной, ладно?       — Хорошо. Он мой родной брат.       Чонгук вздохнул, глядя, как от его дыхания шевелятся мелкие ворсинки на свитере.       Ему почему-то не верится, что скоро он больше никогда не сможет дышать.       — Чем дольше расставание, тем тяжелее будет оставлять друг друга, — внезапно тихо сказал Тэхен, и он понял, что его торопят.       Он мог бы простоять так часами, несмотря на боль, но не останутся же они тут на вечность.       — Мне отодвинуться? Испачкаю тебя, наверное, — пробормотал он, вопреки своим словам прижимаясь еще крепче.       — Серьезно? Ты сейчас в состоянии думать о том, что можешь испачкать меня?       — Да. Тебе еще к Джину возвращаться, не приедешь же ты в крови.       — Он и так уже все понял.       Чонгук хочет попросить о последнем поцелуе, но не решается.       — Ты все сказал?       — Тэ… — ему отчего-то не хватает воздуха, — Может…       — Что?       — Можно поцеловать тебя в последний раз?       — Да.       Он тянется к любимым губам и осторожно касается, случайно задевая руку Тэхена и чувствуя, как она тут же сжимает его ладонь. Получается наконец мягко и нежно. Так, как мечтал Чонгук, но слишком болезненно.       Тэхен отчего-то тяжело дышит, а Чонгук, осмеливаясь уменьшить опору и наступить на раненую ногу, тянется рукой к его волосам, пропуская сквозь пальцы мягкие пряди. Он надеется, что сможет сдержать слезы, чтобы Тэхен ничего не почувствовал.       Он хочет запомнить каждое прикосновение. Когда они отстраняются, Тэхен без промедлений делает шаг назад, все еще помогая ему стоять одной рукой.       — Все? — он выглядит невозмутимым, но Чонгук почти физически чувствует, что он еле сдерживается.       Он не знает, что сказать. Кажется, что действительно все, и пора закончить с этим, но Чонгук не может. Он опускает взгляд и вздыхает, уже готовясь к неизбежному.       — Стой, — вдруг говорит Тэхен, — Покажи родинки.       Чонгук отгибает край пижамной кофты и показывает три родинки, все еще проступающие сквозь ожог. Он думает, что Тэхен хочет просто взглянуть. Но то, как к испорченной коже осторожно прикасаются мягкие губы, заставляет его пораженно выдохнуть. Это невероятно приятно. Так, что от места поцелуя по телу расползаются волны удовольствия, а грудь заполняет приятное тепло.       — Тэ…       Он вернулся в объятия, как только Тэхен отстранился. В последний раз.       — Ты меня любишь? Я же знаю.       — Да, ты сам знаешь.       Его голос стал тише, а пистолет переместился с груди на спину. Чонгук подумал, что так будет больнее и дольше, но промолчал. Тэхен лучше знает.       — Я люблю тебя.       Он повторяет это в который раз за утро. Хочет, чтобы его услышали и поняли. Но выражение чувств всего через одну фразу кажется недостаточным.       От щелчка затвора сзади внутри все болезненно скручивается. Естественно, он боится. Все боятся смерти, хоть и в его случае он согласился добровольно. Он просто не может уложить в голове то, что его больше не будет, что больше некому будет навязываться к Тэхену, твердить о любви и мечтать о взаимности. Что он больше никогда не почувствует родной запах, никогда не прикоснется к мягкой коже, не закашляется от густого ментолового дыма, что…       Выстрел заставляет вскрикнуть и до боли сжать в кулаках ткань свитера Тэхена. Он почти чувствует боль, не может выдохнуть и прикусывает щеку изнутри. Но чувствует что-то странное. Звон в ушах постепенно прекращается, и он осмеливается разлепить зажмуренные веки. Шокировано открывает рот и пытается дышать.       — Дыши, — дрогнувшим голосом шепчет Тэхен, крепко прижимая его к себе, — Дыши, все хорошо.       — Что… — ему не хватает воздуха, но взгляд проясняется.       До него только сейчас доходит, что Тэхен выстрелил в землю. А тот сам дрожит, судорожно поглаживая его волосы, и не может сдвинуться с места, разомкнув объятия.       Проходит вечность, прежде чем дыхание Чонгука восстанавливается, а по щекам наконец текут слезы от облегчения. Теперь он верит, что у них все будет хорошо.       — Пойдем в машину, прости, что напугал… — Тэхен все же отстранился, поддерживая его под локоть и избегая смотреть в глаза.       Чонгук не находит сил ответить. Только кое-как переставляет ноги и позволяет помочь сесть на переднее сидение. Его по-прежнему трясет, и он до сих пор не осознает происходящее до конца. Он любит Тэхена.       А тот протягивает ему салфетки и бутылку воды, когда возвращается на водительское сидение.       — Давай, успокаивайся, не будем пугать Джина.       Чонгук замечает, что у него тоже покрасневшие глаза и искусанные губы. Он никогда не видел его эмоции, и ему кажется, что Тэхену вряд ли было лучше, чем ему.       — Тэхен…       — Что?       — Мы теперь будем вместе? Я все равно никуда не уйду от тебя.       Короткого «да» хватает, чтобы он облегченно выдохнул. Спустя какое-то время, когда они едут через уже проснувшийся лес, он против воли улыбается.       Потому что знает, что Тэхен его принял, и теперь у них точно все будет хорошо.       Он обнимает Сокджина, когда видит его шокированный взгляд. Улыбается и утверждает, что в порядке, хотя боль возвращается, и он едва может наступить на ногу. А тот, очнувшись от шока, тут же начинает ругать его за неаккуратность и тащит в дом, чтобы обработать раны.       Тэхен лишь наблюдает за ними со стороны, и тоже выходит из машины.       А вечером, после долгого ужина за одним столом и не менее долгих уговоров остаться здесь хоть на одну ночь, они засыпают вместе на большой уютной кровати.       Чонгук чувствует себя по-настоящему счастливым, когда наконец засыпает в родных объятиях, чувствует размеренное дыхание и слышит сердцебиение.