Попробуй убежать

      Буквально пару дней назад я переехала на чердак. Юнги наконец починил окно, и теперь я в любой момент могла открыть его и подышать свежим воздухом, тем, которым дышат обычные люди.       Но…       Всё это было ужасно. Никуда я не могла деться от этого настырного хитрого взгляда. Даже на чердаке, ночью, я чувствовала этот вездесущий взгляд.       Я вечно слышала шаги — он передвигался по дому, надеясь, что я ничего не услышу. Но я слышала. Я слышала, как он с кем-то говорил по телефону, я слышала его сухой кашель. Курение никого до добра не доводило.       Странно, но за это время я привыкла к нему. Он всё реже покидал дом по ночам, всё чаще улыбался, смотря на меня, задумывался и курил. Мне казалось, что этим взглядом он изучал меня, выяснял слабые места. Но всё не так. Он больше ничего не искал во мне.       Я доверяла Мину Юнги. Я всегда ждала его около двери, когда он уходил в магазин. Я всегда засыпала с мыслями о нём. Но иногда посередине ночи он будил меня. Приходил ко мне на чердак и ложился рядом, под тонкую простыню, которая служила мне одеялом. Обнимал. Гладил по волосам. Сминал губы в поцелуе.       Всё это наложило на меня отпечаток. Я подчинилась тому, кто сильнее, проиграв войну между нами. Чтобы не получать наказаний, я ластилась к нему и пыталась выполнять всё, что он хотел. Я слишком самонадеянна, ведь просто так меня якудза не отпустит, не помилует.       Несмотря на всё это, я знала значение каждой его татуировки, знала, какие сигареты он курил. Знала, почему он любил грубость и редко позволял себе прелюдии. Да и мне в определённый момент стал нравиться этот садизм, от которого поджимались пальцы на ногах, а из губ вылетали стоны.       Раз в два дня он приходил ужинать вместе со мной. Он сам стал доверять мне, раз даже не чурался открытого чердачного окна. А однажды он пришёл с пивом и закуской. Тогда я впервые попробовала алкоголь. Я кашляла, но прикончила первую в своей жизни бутылку немного горьковатого пива.       — А ты быстро учишься, — он гладил меня по волосам. — Посмотрим, научишься ли так же быстро ты кое-чему другому…       Мне было стыдно. Я стыдилась того, что его язык скользил по моим зубам, а пальцы медленно зарывались в мои волосы, которые он обрезал до каре. Собственноручно он однажды отрезал мои длинные волосы, оставив недоумевать, почему же моей голове так легко.       После таких поцелуев он ставил засосы на моей шее, расстёгивая рубашку и укладывая меня на спину.       Кроме этого, ничего больше не было. Но я чувствовала, что Юнги напрягался, останавливал себя и сдувал чёлку с глаз. Наверно, он видел страх в моём взгляде, или же сам не хотел лишний раз делать мне больно, но моё тело каждый раз поддавалось ему, горело и желало. Как можно одновременно ненавидеть и желать человека? Мне хотелось одновременно разорвать его на кусочки и чувствовать тяжесть его подтянутого тела на себе.       — Ты у меня уже три недели, — Юнги курил, держа меня на коленях. — Ты же понимаешь, что если твои дружки не заплатят оставшиеся деньги, ты останешься со мной?       Его рука на моей талии, его голова на моём плече. Он выдохнул дым и прикоснулся губами к моей шее, что-то шепча.       — Я тебя не слышу, — прошептала я, чувствуя, как по шее побежали мурашки. — Что ты хочешь сказать?       — Будь только моей, — и он, стряхивая пепел в пепельницу, поцеловал меня.       Его поцелуи вечно были развязными. Я всегда теряла контроль и бросалась в бездну с головой. Это не хорошо. Плохо. Вот дерьмо, почему же всё это происходило именно со мной?       — Ты изменилась, — лёжа прямо под раскрытым окном, из которого лились звуки ночного города, говорил Мин. — Ты теперь совсем не вырываешься.       — Я не изменилась, — сказала я. — Просто… привыкла.       Но Мин Юнги знал, что вместо «привыкла» из моего рта чуть не вылетело слово «подчинилась».       Ветер колыхал волосы, и эти нечастые поцелуи свободы заставляли меня улыбаться. Неволя же ассоциировалась у меня с сигаретным дымом и запахом дешёвых специй рамёна.       Однажды Мин Юнги пришёл злой, даже оттолкнул меня. Кинув спортивную сумку на диван, он что-то прошипел, а потом подошёл ко мне, схватив за волосы.       — Я твоему ублюдку кишки выпустил. И только попробуй после этого меня не бояться, тварь. Если я, блядь, увижу неподчинение с твоей стороны — ты будешь изнасилована. Поняла?!       — К…кому кишки выпустил? — лишь первая часть фразы заставила меня дрожать.       Я боялась за Чимина. Я знала, что у братца достаточно крутой нрав, но не думала, что он полезет на рожон. Или это…       — Твоему сладкому любовничку Чонгуку.       Я стояла в шоке. Минуты две я смотрела, как Юнги, матерясь, распаковывал спортивную сумку. Как извлёк оттуда несколько коробок и открыл их, вглядываясь.       — Когда-нибудь я заживу спокойно, но уж точно не тогда, когда рядом со мной такая обуза, как ты, — парень подошёл ко мне. — Твою мать, как плохо, что ты не знаешь, как это — быть якудза. Надо весь этот блядский товар перевезти через границу.       — Что это?       — Прах умерших. Шутка. Я люблю чёрный юмор. Наркота. И её надо отправить в Японию.       Он вновь исчез. Буквально на день оставил меня одну, в шоке, не знающую, что происходит. Телефона не было, и я сидела на диване, нервно теребя край изношенной школьной юбки.       Под конец дня Юнги явился вновь. Уже без сумки.       — Орать не будешь?       — В смысле? — я подняла на него глаза.       — Твой Чон Чонгук сейчас в больнице. Жив, но не здоров. Хвали бога, что я не вынес к чертям собачьим все его органы.       — Ты идиот, — через зубы сказала я.       — Что ты сказала? — елейным голосом спросил Юнги, нахально улыбаясь. — Хочешь поиграть в изнасилование?       Я с ногами забралась на диван, отползая. Страха не было, осталось одно нежелание. Я до сих пор помнила те мгновения, когда была настолько беспомощна, что просто кричала, царапая руки Юнги.       — А я чувствую, что ты хочешь, — Юнги налетел неожиданно. — Думаешь, я не вижу эмоций на твоём лице? Да твои глаза и губы прямо говорят, что ты хочешь меня.       — Нет, — я качала головой.       — Тогда отговори меня. Своим сладким ротиком. Он же у тебя сладкий, верно? Мин-аджосси ведь извращенец, раз принуждает ребёнка к сексу, не так ли?       Извращенец, самый настоящий извращенец, который покалечил моего друга. Идиот, который расстёгивал ремень на джинсах и скидывал меня на пол, чтобы я встала перед ним на колени.       Я могла закричать, но крик застрял в горле. К сожалению, я даже толком не смогу и поорать, если рот занят.