Благими намерениями вымощена дорога в ад

Прошлое есть прошлое. Каким бы оно ни было, его больше нет для нас.

За последние несколько дней в моей голове начал твориться настоящий хаос. Всё, что происходило, было очень странным. Это просто не имело никакого смысла. Это было неправильно. Мне пришлось вспомнить то, что я давным-давно похоронила так глубоко, что и жизни не хватило бы, чтобы откопать, учитывая, какая у разведчиков она была короткая. Было тяжело признать самой себе, что я, скорее всего, уже на грани. На грани сил, здравомыслия, да и вообще, рассудка. Да и кому мне было об этом сказать? Все они мертвы, или находились там, где я не могла их посетить, зайдя на обед, или, хотя бы, на чашечку чая с вкусностями. Мои папа и мама. Я так давно не навещала их. Зачем я вообще всё это затеяла? Разведка, вылазки, и прочая хрень. Кому, и главное, что я пыталась доказать? Моим мертвым братьям, которым и так уже было всё равно? Самой себе, что их смерть была бессмысленной? Что я всесильная, и смогу спасти всех? Это было решение глупого, наивного ребенка, который пытался казаться взрослым, но никогда не была таковым. Ребячество, не иначе. Я так виновата, без преувеличений, во многом. Моим родителям было тяжело принять решение своего ребенка пойти в разведку. Их последний ребенок, последняя надежда, сходила с ума, пытаясь казаться всему миру героем, которым никогда не была, и, будем честными, вряд ли им станет. Моя мать так много плакала, умоляя, падая на колени. Сейчас мне кажется, что тогда её голова начала больше окрашиваться сединой по моей вине. Отец был зол, он не кричал, лишь приводил факты, что это глупо и безрассудно. И сейчас я понимала, какие правильные вещи он говорил. Вспоминая, могу сказать, что я видела крупинки слез в уголках его глаз, которые он никогда не решался показать. Даже в день, когда узнал о смерти своих детей. Он не показал их, но знаете ли вы, каково это: слышать, как он плачет, находясь за стеной, в парах метров от меня. А я не имела возможности хоть как-то облегчить его страдания. Вик бы смог, но не я. Его рыдания заставляли разбиться все надежды, которые ещё оставались. Мои бедные родители. Они так много пережили. Заслуживаю ли я их прощения? — …ел… Поворачивать назад было поздно. Хотя, до тех пор, пока я оставалась живая, ничего не поздно. Хах, смешно. Наверное, я просто привыкла к мысли, что мне придется умереть в пасти титана. Что же мы за люди такие? Нам страшно. Страшно настолько, что нас не покидает мысль, бросить всё, и бежать, пока будет хватать сил. Но мы всё равно продолжали раз за разом выходить за стены в поисках чего-то недостижимого. Я понимаю, почему нас ненавидели. И не понаслышке, а потому, что сама испытывала такие же чувства к тому, что отняло у меня столько дорогих людей. Не свобода, не надежда держала меня здесь столько времени, а ненависть. — Фел, ты в порядке? — голос был приятным. — Что? — В последнее время ты очень часто летаешь в облаках. Ты в порядке? Это, несомненно, была Петра. Её искренность и переживание. Как она выдерживала всё это? Что не давало ей сломиться столько времени? Или это тоже маска, и этот человек тоже близок к черте, откуда нет пути назад? Черт подери, я схожу с ума. — Прости, задумалась. Мы сидели в столовой. Уже было время ужина, и что действительно заставляло удивиться — впервые за долгое время здесь появился капрал. Он молча принимал еду, а Ханджи, всё так же, без умолку, трещала что-то о своем, хоть половину времени она была с полным ртом, и капрал явно не понимал о чем та говорит, если вообще слушал. Какие же мы, все-таки, дураки. Поставили свою жизнь на кон, послав всё к праотцам. Забили на себя, свои семьи, свое будущее. Да на свои чувства, в конце концов. Мы не имели здесь на них права. Я, как никто, знала, что если откроешься кому-то, если привяжешься, если полюбишь — все умрут. И это не теория, а закономерность. Я отодвинула тарелки, складывая руки на столе, и ложась на них. Начинала болеть голова. Кем мы были в этом мире? Простой закуской, или же мы имели будущее внутри этих стен и за их пределами? Когда этому всему придёт конец? — Эй, Фел? — осторожно потянула Петра. — Ммм? — только промычала в ответ, не поднимая головы. — Скажи, а что бы ты хотела сделать, если бы ушла с разведки. Если бы это всё закончилось? — Чего? Петра умела шокировать. Я подняла на неё полный удивления взгляд, поражаясь. Она не играла, не притворялась, а всё это время была настоящей. Откуда же в ней было столько силы — бороться самой, и давать эти силы другим? — Опять размышления на тему: «А что было бы, если…»? — я ровно села на стуле, чтобы лучше смотреть на собеседников. — Ну, можно и так сказать. Ведь, когда-нибудь всё равно наступит время, когда всему придёт конец. — Ты веришь, что мы увидим это время? — Да, я верю в себя, и верю в людей, которые сражаются со мной бок о бок. И в тебя я верю тоже, Фел. В тебе спрятано столько силы. Я верю, что ты сумеешь спасти многих, и выжить сама. Я доверяю тебе свою жизнь. Зачем, зачем ты говоришь эти слова? Почему ты смотришь на меня так? Я не выдержу этого груза, который ложится на мои плечи. Я не уверена, что сумею спасти тех, кто настолько доверяется мне. Я поняла, что совсем бесполезна. Они всё равно умирают. Все, кто доверились мне, умирают, я прошу тебя, не нужно быть настолько во мне уверенной. Только не ты, Петра. — Ну, так что? Что бы ты сделала? — Хм, что бы сделала? — думая над этим вопросом, провела рукой по волосам. — Думаю, я бы снова отрастила свои волосы. — Я начала накручивать короткий локон на палец. — Чего? Волосы? И всё? — на этот раз голос подал Оруо, за что и получил локтем в живот от Петры, в который раз. — Помолчи, — возмутилась она, переводя на меня полный ожидания взгляд. Это заставило меня улыбнуться. — Когда я только пришла в разведку, у меня были длинные волосы. Но там, за стенами это могло послужить причиной смерти. Такая мелочь, правда? Но это правда. И мне пришлось сделать с ними вот это, — я показала на остатки своих волос, которые едва прикрывали уши, — тогда один человек сказал мне, что однажды я должна снова отрастить их, потому что они были прекрасными. И я поверила. Глупость, но что мне ещё остается? — Я и правда никогда не видела тебя с длинными волосами, наверное, это очень красиво. — Ага, как же, — бросил Оруо, за что тут же поплатился. Наблюдать за этими двумя было забавно. Скорее всего, они и сами не осознавали этого, но, со стороны, они так были похожи на возлюбленных. Хотя, скорее, уже на тех, кто был в браке, Петра постоянно поправляла Оруо, не давая ему говорить глупости, отчитывая за это. Как будто женушка, которой было стыдно за поведение своего мужа. Эта фантазия заставила меня умиляться. Невольно, я перевела голову в сторону капрала. Что же на самом деле я чувствовала? Я боялась признаться себе в действительности, что я влюблена в него. Они все уходят. Станет ли он исключением? Но, если он исключение, значит тем, кто уйдет — буду я. Боялась ли я смерти? Ответ — да. Но проблема была не в этом. Проблема была в том, что ему тоже будет больно терять. Хотя, имея даже бурную фантазию, было сложно представить, что капрал может ответить хоть каплей взаимности на чьи-то чувства. Он потерял достаточно, чтобы открыться ещё хоть кому-то. Я поднялась со своего места, забирая посуду, и уже отнести её, как дверь столовой резко распахнулась, и с силой ударилась о стену. На пороге стоял Алек, тяжело дыша, оглядываясь по столовой. Я оглянулась на капрала, и то выражение лица, которое увидела, не обещало ничего хорошего. Заметив меня, Алек явно оживился. — О, Фел, наконец, я нашел тебя. Черт, придурок! Это уже вообще подстава, что же ты творишь? Если в прошлый раз мне удалось тебя спасти, то в этот — будем подыхать вместе. Он начал спускаться ко мне, по пути ища что-то в кармане. — Здесь письмо тебе пришло. Из дома.

Отдай это письмо, когда я умру.

Нет. Только не письмо. Посуда, которую я до этого держала, полетела на пол. И мне было плевать на капрала, наказание, и на всю подобную поебень. Я тут же бросилась к парню, отбирая конверт, который он уже протягивал мне. Руки предательски дрожали. Разорвав, наконец, конверт, достала сложенную несколько раз бумагу, и снова появились сомнения, хочу ли я это видеть или нет. И после нескольких секунд, всё же, развернула. Там было написано всего одно слово:

«Приезжай!»

Я знала этот почерк. Идеальные буквы с завитушками, всего одно слово, но занимало больше места, чем стоило бы. Так умел писать только папа. Неужели, что-то с мамой? Что-то случилось. Я должна скорее бежать. Лошадь. Мне нужна лошадь. Не размышляя больше ни секунды, бросилась к двери, с которой минуту назад появился Алек. Дверь уже успела закрыться, поэтому я рванула её на себя, от чего та снова впечаталась в стену, но в тот момент я даже не обратила на это внимания. Атмосфера в столовой была напряженной. Никто не понял, что произошло. Всё было спонтанно и без объяснений. Солдаты оглядывались друг на друга, и бросали взгляды на капрала. Когда им надоело играть в гляделки друг с другом, все вернулись к своим делам. Больше ничего интересного произойти не обещало. Я бежала, не оборачиваясь. Поэтому, когда меня схватили за руку и слегка дернули назад, я испугалась. Обернувшись, увидела Ханджи. — Отпусти меня! — Подожди, ты действуешь сгоряча. — Ты шутишь? Отпусти меня, — я дёрнула рукой, в попытке вырваться, но её хватка была сильной. Мысль пришла не к месту, но я бы не смогла победить её в армреслинге, она была куда сильнее меня. — Что бы ни было в этом письме, тебе не стоит рваться на ночь глядя. Ты можешь пострадать. — Для этого мне и нужна лошадь, и ничего не случиться, — я ещё раз попыталась вырваться, и результат оставался всё тем же. — Фел, послушай, ты не можешь рвануть посреди ночи… — Могу, и я это сделаю, — перебила её, не оставляя попыток вырваться. — Да послушай же ты! — она схватила меня за плечи, и сильно сжала. — Ты не соображаешь, что делаешь, да ещё и на эмоциях. Сейчас ты сама себе враг. С тобой может случиться всё, что угодно. — Ханджи, ты не понимаешь, что ли? Это мои родные, и им, скорее всего, нужна моя помощь. Они не писали мне два года, и тут, ни с того, ни с сего, мне приходит письмо. Как ты думаешь, мне есть дело до того, что со мной может случиться? — Там ведь нет конкретной причины, почему ты должна возвращаться домой? — Нет. — Если бы ситуация не требовала отлагательств, это было бы написано, причем всё с заглавной буквы. — Там одно слово, но все буквы заглавные, так что, отпусти, я и сама могу оседлать лошадь. — Ты же понимаешь, что у тебя будут проблемы, если ты просто украдешь лошадь из конюшни? — Да плевать мне на это, как же ты не поймешь. -Подожди до рассвета. Тебе оседлают лошадь, я обещаю. Я поговорю с Эрвином, договорюсь на «внеплановые» выходные для тебя. Только прошу, дай своей голове немного остыть. Я несколько раз вдохнула и выдохнула, успокаиваясь, чтобы не выпалить грубость в адрес, хоть и друга, но вышестоящего по званию. Иногда я её не понимала, а если конкретно — практически всегда. Но вот сейчас она превзошла все мои ожидания. — Ханджи… Ты понимаешь, как бы мне этого не хотелось, и насколько я боюсь, что так оно и есть, но кто-то из них сейчас может находиться в беде. Мне страшно даже думать об этом, но если это действительно так, то ты сама всё должна понимать. Мне плевать, что будет со мною. — Только до рассвета, Фел, не дольше. — Неужели ты думаешь, что я послушаю тебя? Ты представить себе не можешь, насколько я виновата, и если я снова не успею попросить прощения… я просто… не знаю. Не уверена, что мне хватит сил жить ещё и с этим дальше. — Ты думаешь, тебе хватит смелости зайти среди ночи в темный дом, гробовая тишина которого убивает не хуже лезвия? Сумеешь ли ты сделать хоть шаг в таком случае? — Есть ли у меня выбор? Мне придется. — Выбор есть всегда. Поэтому я прошу, успокойся, и подожди до рассвета. — Ты можешь дать мне гарантию, что я не сойду с ума, если выбор, который я собираюсь сделать по твоему совету, окажется неверным? Смогу ли я это пережить? — Я не могу дать тебе никаких гарантий, и уж точно не буду врать об этом. Но, только потому, что я беспокоюсь, я прошу, не гони лошадей. — Скажите мне, что я не дура. Почему я слушаю тебя вообще? — Потому, что я знаю о чем говорю. Если что-то случилось, ты уже не сможешь ничего изменить. Но если нет, ты приведёшь свою голову в порядок, остудишь её немного, и не успеешь наломать дров. Вот и всё. Была середина ночи. Я ходила взад-вперёд по кабинету Ханджи, смотря на небо каждые несколько минут, надеясь увидеть хоть каплю прояснения на горизонте, что означало бы, что я смогу спокойно отправиться в дорогу. Зачем я вообще пошла на это? Мне нужно было бросаться сразу же. Скорее всего, подсознательно, но я старалась держаться подальше от угла с зеркалом. Больше не хотелось пережить недавних событий, хоть я и знала, что после уборки пауков там больше нет. Но узнать первой, когда они снова там появятся, больше желания не было. Я подошла к дивану, и села. Но спустя минуту снова вскочила, продолжая свои похождения. — От этого, время не пройдет быстрее. — Что? — глупо переспросила, не услышав, что Ханджи говорила. Вообще, всё воспринималось, как-то, искаженно. — От того, что ты ходишь туда-сюда, изводя себя, время быстрее не пройдет. — А что ты предлагаешь мне? — я остановилась, повернувшись так, чтобы смотреть ей в глаза. — Лечь и поспать? — Почему бы и нет. — Ой, да ладно тебе. Шутишь? Так вот, мне не смешно. Почему я вообще слушаю тебя? — после этого, снова продолжила свое занятие, как будто моей целью было обойти каждый сантиметр кабинета. — Настолько больно? — А? — я снова непонимающе на неё уставилась. Мне и так было тяжело концентрировать свое внимание хоть на чем-либо, ведь мыслями я уже была на пути домой. А когда Хаджи время от времени начинала говорить, было тяжело улавливать информацию. — Какая же боль хранится в твоем сердце, если тебе настолько больно? — Так заметно? Я же, вроде, красиво играю. — Обычно да, но в такие моменты, всё вырывается наружу. — Что поделать, я же тоже не всесильная. — Если тяжело, ты же знаешь, я всегда здесь. — Я знаю, — улыбнулась ей в ответ без любого притворства. — Когда будешь готова… — Да, когда буду. Лошадь неслась изо всех сил, не имея возможности хоть чуть-чуть сбавить темп. Ветер трепал короткие волосы, но это было столь неважно в этот момент. Главное — успеть. К сожалению, хоть и прошло несколько часов, голова не остудилась, как ожидала Ханджи, я просто ещё больше себя накрутила. Что бы ни случилось, что бы ни ждало меня там, просто не сбавлять темп. Я не боюсь. Я просто не могу себе этого позволить, иначе сломаюсь окончательно. А это будет значить, что я проиграла. Снова. Я больше не могу позволить себе такую роскошь. Если играть, то до конца. Если жить, то до последнего. Я сильнее, чем думаю. Они все верят в меня. А значит, я не могу предать их ожидания. Если спасти, то всех кого смогу. Когда солнце полностью показалось над горизонтом, лошадь уже была на границе города. Пускай было ранее утро, но на улицах Утопии уже можно было встретить людей. Но это не имело никакого значение. Не замедляя темпа, я всё так же мчалась улицами. Я скучала за этим всем. За домом, за людьми, которых знала. За этим спокойствием и умиротворением, которое навевал город. Наверное, на всех так действует родина. Только переступив границу города, понимаешь, что всё это и есть дом. Но вот место, куда я направлялась, находилось на окраине, поэтому мне стоило поспешить. Сильнее, чем стоило бы, потянула за поводья, останавливая лошадь, спрыгивая ещё до того, как она полностью остановилась. Я знала, что лошадь не убежит, а если и так, то быстро сумеет вернуться на свист, поэтому, оставив её на месте, сама бросилась к дворику, который столько времени был моим домом. Неожиданно для меня самой, взгляд зацепился за тень, которая на мгновение появилась за углом дома, и я сразу же бросилась туда. Там, смотря в одну точку где-то за горизонтом, спиной ко мне стоял папа, и я даже на мгновение замерла, как будто превратилась в статую. — Папа, — тихо сказала я, не ожидая, что он услышит. — Папочка, — уже сказала громче, бросаясь к нему. Он не испугался голоса позади него, обернувшись, был удивлен увидеть дочь, но тут же расставил руки, принимая своего ребенка в объятия. Столько времени прошло с того времени, как они в последний раз проводили время под одной крышей, как одна семья. Вернее то, что от неё осталось. Разрывать объятия после такого времени разлуки вовсе не хотелось, но простоять так долго было тяжело, принимая во внимание тот факт, что что-то произошло. — Папа, что случилось? Что-то с мамой? Или ты себя неважно чувствуешь? Я так испугалась. Примчалась, как только получила письмо. Думала, мне и трибуналом угрожать будут, чтобы я осталась. Папа взял мое лицо руками, поднимая вверх. — Дай хоть посмотреть на тебя. Как же ты выросла, столько времени не видели тебя. Стала настоящей красавицей, — после запустил руки в волосы, — пришлось обрезать? Жаль, армия делает ужасные вещи с солдатами. Какое счастье, что ты живая. Это был тот же человек, которого я помню из самого детства. Приятные черты лица, бархатный голос, нежные руки. Но что же не так с его глазами? Почему он смотрел на меня с таким сожалением?