Глава 6. Бургомистр.
16 марта 2018 г., 14:01
Из глубокого состояния задумчивости Вольфганка Рихтера вывело резкое торможение повозки. Извне послышались ржание лошадей и отборная ругань извозчика, отчаянно бьющего скотину жестким кнутом. «Почему мы остановились?» — Рихтер выглянул в окно и увидел узкую дорогу из желтого кирпича, по обе стороны загроможденную бочками, телегами и мелкими лавками. Ветер, скользящий по закоулкам, приносил издалека звуки человеческих голосов — так в Кведлинбурге начинался очередной день. Наблюдая за тем, как люди, потягиваясь и зевая, покидают свои дома, Вольфганк невольно сравнил их с элементами большого, отлаженного многовековыми традициями механизма: у каждого здесь было свое место и своя роль. Даже бездомный бродяга, тяжело похрапывающий между старыми полусгнившими бочками, органично вписывался в картину тихого провинциального города.
«Какой большой театр! — горько усмехнулся Рихтер. — Неужели и моя судьба предрешена?»
В последнее время Вольфганк слишком часто стал задумываться о Боге и смысле собственного существования, и когда он оставался в одиночестве, эти мысли диким роем атаковали его рассудок. Есть ли хотя бы толика смысла во всём, что происходит вокруг, если в конечном счете он, как и все остальные, рано или поздно окажется в сырой могиле? Идея жизни после смерти, о которой любили разглагольствовать проповедники, нисколько не прельщала его. Было бы много лучше, чтобы после смерти была пустота. Ни обещанный Рай, ни Вальхалла, ни реинкарнация. Все это казалось Вольфганку откровенным бредом воспаленного сознания. За такие взгляды его нередко признавали консервативным эмпириком и вольнодумцем, которого, если он не умерит свой пыл, — как еретика, — впереди ждут пламенные объятья священного костра. Нет, Рихтер верил в Бога. Но не того Бога, которого старательно подсовывала людям церковь.
Что может знать о чистоте души священник, соблазняющий детей? Что может знать о благословении пастырь, продающий божье прощение за пару медяков? За свою длинную жизнь Вольфганк наблюдал подобное сплошь и рядом. Церковнослужители умели ловко морочить необразованному люду голову. В эти игры играла даже знать: вельможи прекрасно понимали, что церковь — невероятно мощное орудие управления человеческими умами. И когда выбор стоял между справедливостью и личной выгодой, знать, недолго думая, выбирала второе.
Рихтер умел распознавать скрывающихся под личиной добропорядочности людей, и теперь он пребывал в состоянии нервозного волнения, искренне надеясь, что бургомистр не окажется одним из них. Со временем Вольфганк научился сдерживать свои красноречивые взгляды, это вошло в такую же привычку, как мытье рук перед трапезой, но это вовсе не сделало его равнодушным ко всему, что происходило вокруг. Порою, сам Рихтер себя искренне ненавидел, осознавая, что он — такой же лицемер, как и все те, кого он презирает. Вольфганк был слишком прогрессивен и честен для своего времени, что никогда не играло ему на руку. В его мире ты либо считался с чужими негласно установленными правилами, либо умирал. И вероятнее всего Рихтеру выпала бы участь быть убитым, если бы не роковая ошибка судьбы позволить родиться ему в очень влиятельной семье.
Вольфганк судорожно вздохнул, когда перед глазами всплыли воспоминания его последнего дня в Кёльне. Прислуга в спешке шныряла по дому, упаковывая фарфоровые чайные сервизы, вазы, картины и прочие элементы роскоши; сыновья беззаботно играли на втором этаже большого дома, Антар ютилась в библиотеке, и только Мария безучастно стояла у окна, отчужденно наблюдая за тем, как ее светская, едва успевшая начаться жизнь песком утекает сквозь пальцы. Тогда Вольфганк впервые узнал, как его жена способна прожигать спину полным отчаяния и ненависти взглядом. Ведь, в сущности, для Рихтера Кведлинбург был самой настоящей ссылкой. Как наказание за нежелание подчиниться.
— Приехали, мой господин, — Вольфганк не заметил, как повозка остановилась. Кучер любезно открыл ему дверь и помог выбраться наружу. Рихтер поднял глаза на сверкающий в тусклом утреннем свете шпиль ратуши и тяжело вздохнул: что-то внутри подсказывало, что неприятности только начинаются. Бросив суетливому кучеру медяк, Вольфганк шагнул под массивную каменную арку центрального входа в ратушу.
За считанные секунды преодолев ряд низких ступеней, судья приостановился на мгновение, позволяя как из-под земли выросшему по правую руку от него слуге отворить дверь, после чего, коротко кивнув на вежливое приветствие, вошёл в здание.
Внутри своей вычурностью ратуша напоминала одну из Кёльнских библиотек, некогда часто посещаемых Рихтером: вместо неширокого коридора и парадной — круглой формы зал, обрамленный каменными колоннами, как колесо спицами, стены, усеянные десятками вырезанных в форме диких животных подсвечников, высокий потолок, увенчанный громадной стеклянной люстрой, очевидно, выплавленной по примеру той, что висела в тронном зале самого короля. В окружении мрачного камня она напоминала увядающий колокольчик посреди безжизненной пустыни. Мельком оглядывая убранство круглого нефа, Рихтер поймал себя на мысли, что ему необычайно претит эта вульгарная попытка превратить ратушу в салон французской королевы. «Пошло и безвкусно, — Вольфганк двинулся к лестнице, возле которой его уже ожидал сопровождающий (письмо о своем визите он отправил заблаговременно), — неумелые потуги сочетать несочетаемое».
Встреча с бургомистром должна была состояться в библиотеке ратуши. По дороге туда сопровождающий соловьем заливался о богатой истории и редких собраниях сочинений, что вместило в себя здешнее хранилище книг, но Рихтер совершенно его не слушал, с головой погрузившись в собственные мысли. Больше всего его занимал вопрос, почему бургомистр не встретил его лично, а прислал слугу. Безусловно, в светском обществе ходили разговоры о заносчивости и отсутствии элементарного воспитания у провинциалов, добившихся престижных должностей, но Вольфганк до последнего отказывался верить в это, принимая такие суждения за обыкновенную неприязнь аристократов к низшим сословиям. Однако, ныне он был вынужден убедиться в обратном: люди, приобрётшие в процессе государственной службы чины, неизменно портились в характерах. Впрочем, подобное касалось не только простонародья — гнилья хватало и среди дворян. С последним Рихтер в прошлом сталкивался чуть ли не ежедневно: ядовитые сплетни и интриги, служащие всего лишь развлечением, трепали хуже свинцовых пуль. Временами это приобретало по-настоящему опасные масштабы — сила случайно оброненного слова внушала неподдельный ужас.
— Доброе утро, достопочтенный судья! — когда Рихтер вошёл в помещение библиотеки, бургомистр даже не удосужился подняться с кресла, чтобы поприветствовать гостя. — Я был необычайно удивлен вашему письму. Как говорится, с корабля на бал? Не терпится приступить к работе? Пожалуй, именно таких людей, как вы, и не хватало в Кведлинбурге.
Рихтеру хватило терпения, чтобы не потребовать прекратить всяческие фамильярности в отношении себя, но недовольный блеск в глазах выдал его с потрохами. На это бургомистр лишь слабо улыбнулся и предложил Вольфганку присесть за стол, чем новоиспеченный судья не преминул воспользоваться.
— Так что же привело вас в самое сердце города? В письме вы писали, что это дело чрезвычайной важности.
— Так и есть, — согласно кивнул Рихтер, про себя отметив, что бургомистр даже не соизволил представиться. От кого от кого, а от городничего он ожидал куда большей учтивости.
— Это так ужасно, — внезапно произнёс управляющий, неумело имитируя сочувствие. Вольфганк недоуменно покосился на собеседника, не совсем понимая, что тот имеет в виду. — Вы провели в Кведлинбурге всего лишь день, а на вас уже свалилось столько неприятностей за раз: таинственное убийство пастыря, болезнь дочери…
Рихтер застыл в изумлении, не веря собственным ушам. Настоятель храма Пресвятой Девы Марии планировал сохранить детали инцидента в церкви в тайне, в частности тот очевидный факт, что смерть Отца Роэля была насильственной. В таком случае, откуда бургомистру было знать об этом? Восстанавливая в памяти картину минувшего дня, Рихтер с полной уверенностью мог заявить, что возле церкви в момент своего приезда он бургомистра не наблюдал. Это, конечно, не исключало того, что городничий мог побывать на месте происшествия несколько раньше, но изрядно уменьшала вероятность последнего. Вторая новость поразила Рихтера не меньше первой. В маленьких городах слухи распространяются с необычайной скоростью, но как управляющий мог прознать о ночном происшествии в Яблочном Холме? «Неужто в поместье доносчик?» — Вольфганк деланно улыбнулся, умело скрывая под каменной маской полного равнодушия растущее беспокойство.
— Прежде мне доводилось сталкиваться и с более жуткими обстоятельствами, господин бургомистр. А что касается моей дочери, то прошу вас не беспокоиться. Казус в церкви любого бы вывел из душевного равновесия.
Городничий понимающе кивнул и, подперев обросший седой щетиной подбородок, пристально посмотрел на судью.
— Так чем я могу служить, господин Рихтер?
— Для того, чтобы продолжить расследование, мне необходимы подробные записи обо всех похожего рода инцидентах в Кведлинбурге за последние десять лет. И Отец Аттила посоветовал обратиться с этим к вам.
— Я действительно крайне скрупулёзен в данном деле, в конце концов, — глаза бургомистра опасливо сверкнули, — это моя прямая обязанность. Мне понадобится некоторое время, чтобы подготовить документы. Но могу смело вас заверить, господин Рихтер, что ничего похожего за прошедшие десять лет в Кведлинбурге не происходило, и вы лишь потратите свое драгоценное время.
— Четырех часов вам хватит? — сухо поинтересовался Рихтер, не обращая внимания на едва заметно исказившееся от неудовольствия лицо городничего.
— Более чем, — льстиво отозвался старик.
— Хорошо, тогда я вернусь ближе к полудню.
Чувствуя, как чей-то тяжелый взгляд прожигает ему спину, Вольфганк поспешно встал и направился к выходу. Когда он уже был в дверях, бургомистр слабо его окликнул:
— Господин Рихтер, скажите, а вы боитесь темноты?
В груди Вольфганка зашевелилось нехорошее предчувствие. Если внешне бургомистр не представлял из себя ровным счетом ничего интересного — обычный иссушенный старик, то его интонации — настораживали: голос звучал чересчур надменно, лениво, как будто сам старик гордился тем, что знает то, о чем другим даже невдомёк.
— Нет, — с этими словами Рихтер скрылся за арочным сводом.
— А стоило бы, — уже себе под нос хихикнул бургомистр.
