Глава 7. Исповедь.
22 июня 2018 г., 01:46
Рихтер до последнего отказывался признаваться в том, что ему страшно. Страшно вернуться в усадьбу и узнать, что любимая дочь до сих пор не пришла в сознание. Обязанности судьи немного оттеняли это ужасное чувство вины перед Антар и ее матерью, но в минуты безделья оно накатывало с новой силой, грозя расплющить Рихтера, подобно морской волне, слизывающей руины песочного замка. Мучимый угрызениями совести, Вольфганк петлял по улицам еще сонного Кведлинбурга, пытаясь сосредоточиться над попавшим в его руки делом. Но чем больше он думал об убийстве священника, тем сильнее ему казалось, что оно не может быть случайностью. Смерть Отца Роэля, определенно, носила ритуальный характер, что подтверждало наличие множества таинственных символов, вырезанных на его груди. Быть может, если бы Рихтер увидел жуткие знаки воочию, то смог бы больше сказать, но, к его превеликому огорчению, тело мертвого священника чрезвычайно быстро оказалось в могиле — церковь приложила немало сил, чтобы скрыть это небогоугодное происшествие.
Политика, которой придерживался настоятель храма, хоть порою и приводила Вольфганка в легкое замешательство, но по большей части казалась ему очень разумной. Европа выла и задыхалась в тлетворной вони сожжённых тел колдунов и обезглавленных ведьм, и Аттила Дорн делал всё, чтобы подобная участь не коснулась тихого Кведлинбурга, хоть ради этого и приходилось идти на разного рода ухищрения. Это наводило Рихтера на мысль, что Дорн слишком умен для священника, но исключительно чистоплотен для госслужащего. А потому понять, какое все-таки место он занимает в управлении городом, было чрезвычайно сложно. Но одно казалось Вольфганку очевидным: где всё кажется зеркально-чистым, обязательно найдется грязная подноготная.
Погрязнув в мрачных мыслях и переживаниях, Рихтер не заметил, как сделал большой круг и снова вышел на главную площадь. К тому времени торговые лотки и лавки загрузились свежими овощами и еще кровоточащим мясом и воздух наполнился едкими запахами сырой рыбы и пряных трав. Все вокруг задышало тихой, размеренной жизнью провинциального города.
— Господин судья! — Вольфганк круто развернулся, заслышав за спиной мужской голос — к нему на всех парах, придерживая края шляпы правой рукой, мчался глава местной полиции. — Что привело вас в город в такую рань? — на секунду Рихтер опешил, увидев перед собой знакомое лицо.
— Дела, герр Грейвульф, всё те же дела, — Вольфганк вежливо улыбнулся, в приветственном жесте опуская голову.
— Вы не против, если я присоединюсь к вашей прогулке?
— Пожалуйста. — И они направились вверх по улице, вдоль лавок и мастерских. — Патрулируете?
— Отправляюсь домой, господин Рихтер. Ночь выдалась на удивление длинной и полной неприятностей, поэтому за работой не было времени отдохнуть.
— Позвольте полюбопытствовать: о каких неприятностях вы говорите? Неужели спасение моей дочери принесло вам столько хлопот?
В ответ Мэттью Грейвульф хрипло рассмеялся, по-кошачьи жмуря глаза.
— Нисколько. Пожалуй, это было самой легкой частью моей работы. Я уже рассказывал вам, что за последние несколько месяцев в лесу расплодилось слишком много волков, и чтобы они не приносили населению ненужных проблем, их приходится отстреливать. — Рихтер согласно кивнул головой, припоминая вчерашний разговор с Мэттью. — А сегодня под утро мне прислали письмо из соседнего поселения с не самыми приятными новостями. — Грейвульф нахмурился и, удостоверившись, что никому из окружающих нет до них дела, перешел на заговорщицкий шёпот: — Мигрировавшая с севера стая волков разорила целую деревню, покусившись не только на скотину, но и на селян.
— Вы говорите об этом как о паранормальном явлении, — равнодушно отмахнулся Рихтер, но, поймав на себе взволнованный взгляд главы полиции, несколько замялся, на мгновение заразившись беспокойством своего собеседника.
— Все бы ничего, господин судья, волки и прежде нападали на деревни. Но что здесь любопытно… Волки без весомой на то причины никогда не мигрируют. Как правило, это причиной является отсутствие пищи. Но нам-то с вами прекрасно известно, что леса севернее Кведлинбурга богаты живностью.
— И о чем это говорит? Я, честно признаться, не совсем вас понимаю, герр Грейвульф.
— Как минимум, о том, что в скором времени волки нагрянут сюда, в Кведлинбург.
— Полагаете, они не побоятся большого города?
Мэттью Грейвульф неопределенно пожал плечами.
— В последнее время, вся животина себя странно ведет. В любом случае, нужно всегда быть наготове.
— Что ж, — Рихтер улыбнулся, — Кведлинбургу крайне повезло, что у него такой ответственный глава полиции.
— Но давайте оставим это. Как себя чувствует ваша дочь? Она уже пришла в себя?
Вольфганк ощутимо вздрогнул и поморщился, словно любое упоминание о семье горчило ему язык.
— К сожалению, нет. Когда я покидал дом, она еще пребывала в состоянии беспамятства.
— Если вам будет угодно, я могу направить своего брата в ваше поместье. Он лекарь при церкви и хорошо разбирается в целительных травах.
— У вас есть брат?
— Да. Год назад он еще был врачом в местном госпитале, но, однажды вернувшись после вечернего сбора трав в лесу, уверенно заявил о своем желании постричься в монахи, что сделал на следующий же день.
— Как смело, — Рихтер едва подавил в себе высокомерный смешок: «…или крайне глупо».
— Чарльз всегда отличался непостоянством и решительностью, но, кажется, монашеская келья пришлась ему по душе.
— А что же касается вас, герр Грейвульф? — Вольфганк приостановился и искоса посмотрел на главу полиции. Чем именно ему нравился Мэттью, он понимал смутно: то ли строгой военной выправкой, то ли непривычной откровенностью. Однако, вопреки зарождающейся в груди симпатии по отношению к главе полиции Кведлинбурга, Рихтер четко понимал, что будь Мэттью так наивен и прост, до такой высокой должности он бы ни за что не дослужился. — Что вы можете рассказать о себе?
Поправив сбитую на бок ветром шляпу, Грейвульф слабо улыбнулся и странно посмотрел на Вольфганка из-под упавших на лоб темных прядей вьющихся волос.
***
Мария не знала себя от счастья, когда на третий день Антар пришла в себя. Девушка была чрезвычайно слаба и практически не говорила, бездумно сверля огромными глазами потолок своей спальни, но, когда к ней обращались — она будто просыпалась и поворачивала голову на звук. Наблюдавший ее монах уверенно заявил, что это последствия шока и через несколько часов всё должно пройти. И хоть Мария была полна скепсиса в отношении новоприбывшего лекаря, через трубку поившего ее дочь какими-то странными зелеными бульонами, не радоваться возвращению Антар она не могла. Чарльз Грейвульф, присланный из города Рихтером, не внушал ей доверия: высокий, обросший, как обезьяна, человек с жёсткими чертами лица и глубоким взглядом тёмных глаз из-под кустистых бровей, — он меньше всего походил на монаха, а на доктора — тем более. Однако его способы лечения оказались куда действеннее, чем у господина Гуттенрхта, и через сутки Антар смогла встать с постели. Брать деньги в качестве благодарности Грейвульф наотрез отказался и даже, кажется, несколько оскорбился из-за ненавязчивой попытки хозяйки дома отплатить ему серебром. — Это мой долг, госпожа, — только и ответил он, покидая Яблочный Холм. Марии ничего не оставалось, как окинуть его самодовольным взглядом, каким обычно смотрит аристократ на попавшую ему под ноги чернь, и с миром отпустить в город. С каждым прожитым здесь днем Кведлинбург нравился ей все меньше и меньше. Рассказать, как она оказалась посреди ночи в лесу и что там произошло, даже окончательно придя в себя, Антар так и не смогла, ссылаясь на беспамятство. Опасаясь очередного обморока дочери, Мария не решилась настаивать, хоть и отнеслась к ее словам с определенной долей недоверия. Антар выглядела затравленной и испуганной, шарахалась от малейшего шороха и — о чудо! — даже изъявила желание посетить церковь, хотя прежде не отличалась особенной набожностью. Эти подозрительные перемены в ее характере не могли не насторожить Марию, для которой под конец дня был уже очевидным тот факт, что потеря памяти — всего лишь предлог, чтобы не делиться событиями той таинственной ночи. Госпоже Рихтер оставалось лишь уповать на собственного мужа, с которым Антар всегда была предельно откровенна и честна. Однако, вопреки всем ее надеждам, по приезде, удостоверившись, что дочь идет на поправку, Вольфганк наглухо заперся в своем кабинете и строго-настрого приказал не беспокоить его следующие несколько дней. У Марии не было возможности поговорить с мужем об Антар даже ночью — Рихтер отшельником обосновался в своей мастерской, не выходя ни к завтраку, ни к ужину. В большом поместье Мария чувствовала себя одинокой и всеми брошенной, заключенной в тесной клетке пташкой. Даже обыкновенно вьющиеся у ее ног, подобно щенкам, сыновья нашли, чем себя занять в этом неуютном, насквозь пропитавшемся запахом деревни месте. Причин ненавидеть Кведлинбург у Марии с каждым днём становилось все больше и больше. Погрязнув в пустом безделье, она часами просиживала за мольбертом, не в силах сосредоточиться на живописи, листала книги, не видя слов, бродила по запущенному саду, что со временем перестал казаться ей таким уж и безобразным. И хотя прислуга еще не успела им заняться, Мария большую часть свободного времени, если то позволяла погода, предпочитала проводить на заднем дворе, любуясь дикими зарослями оплетающего полуразрушенную каменную ограду плюща. В один из пасмурных дней среди этого буйства природы Марии довелось встретить Антар — девушка сидела на обвалившейся груде булыжников и тоскливо глядела в сторону частоколом возвышающегося леса. — Как ты себя чувствуешь, дорогая? — Мария не решилась присесть рядом и осталась стоять в сторонке. — Много лучше, — Антар оглянулась на нее и слабо улыбнулась. — Если ты не против, я хотела бы сегодня посетить церковь. — Да, конечно, — сухо отозвалась Мария, понимая, что на этом их разговор закончился. — Я прикажу заложить повозку. — Я поеду верхом. — Но ты еще слишком слаба… — Матушка, я в порядке. — При виде улыбки, обнажающей ряд отдающих трупной синевой зубов, Марию невольно передернуло. — Думаю, свежий воздух пойдет мне на пользу, я слишком много времени провела в постели. — И с этими словами Антар направилась прямиком в конюшню. Мария молча посмотрела в сторону леса и тут же задрожала, ощутив резкий прилив первородного ужаса — поднявшийся ветер донес до её слуха едва различимый вой одинокого волка. Над Яблочным Холмом сгущались тучи.***
Кведлинбург погрузился в зловещую пучину тишины, которую мгновением спустя нарушил первый раскат приближающегося грома. В оплывшем угольными тучами небе сверкнула ослепительная молния, на считанные секунды озарив пустую площадь с глубоким каменным колодцем. Дождь тихо забарабанил в стрельчатые окна старой церкви, постепенно усиливаясь, и совсем скоро перерос в настоящий ливень, превращая пролегающую между храмом и кладбищем дорогу в сплошную грязь. Как бы Антар не гнала коня, добраться сухой до церкви ей так и не удалось. Прорываясь через стену ледяного дождя, девушка спустилась с холма и въехала в рощицу, что чуть южнее плавно переходила в городское кладбище. От одного вида потемневших от воды могильных плит и сочащихся влагой чернеющих крестов девушке подурнело: перед глазами откуда ни возьмись появился образ слепого священника в нарядной рясе; и, оглянувшись для пущей уверенности, что никто ее не преследует, Антар на мгновение почудилось, что где-то среди деревьев и волнами идущей травы промелькнуло что-то белое. Памятуя, к чему привело любопытство в прошлый раз, девушка что было силы всадила шпоры в бока лошади и ринулась к площади перед церковью, желая как можно быстрее покинуть это жуткое место. Если раньше кладбище вызывало у нее легкие интерес и очарование, то ныне — одну лишь дрожь. Оставив коня под старой пристройкой, обычно служившей дровяником, но теперь пустующей, Антар спешно взлетела по ступенькам и, на ходу снимая до нитки промокший плащ, вошла в храм. Церковь Пресвятой Девы Марии встретила ее привычными запахами мирры и ладана, полусумраком и мёртвой тишиной, нарушаемой разве что треском усиливающегося за окнами ливня. Девушка положила мокрый плащ на первую попавшуюся скамью и, ежась под суровыми взглядами утопающих в иссиня-черной тени семи ангелов, прошла вперед. — Ты опоздала к службе, дитя моё, — раздался позади надломленный женский голос. Антар повернула голову и увидела в стороне, меж мраморных колонн, сгорбившуюся, в потрепанном, но тщательно накрахмаленном фартуке старуху-служку с метлой в испещрённых венами руках. — Святой отец отпустит мне грехи? — удивляясь тому, как твердо и холодно прозвучали эти слова, спросила девушка. Старуха неуверенно кивнула и рукой указала в направлении маленькой исповедальни, незаметно встроенной в одну из немногочисленных ниш возле восточной стены. — Спасибо. — Теперь к пристальным, словно впивающимся в спину взглядам ангелов прибавился еще и зловещий взгляд старухи. И будто стремясь скрыться от них, Антар почти бегом добралась до деревянной, украшенной искусной резьбой кабинки и спряталась за шторой. Лишь почувствовав себя в относительной безопасности, девушка развернулась лицом к прикрытому сеткой окошку и упала на колени, прижимая сложенные в молитве руки к подбородку. — Прости, Господи, мою истерзанную демонами сомнения и беспокойством душу, да прости меня за вольнодумство моё и неверие, за пустословие и насмешку над священным делом твоих последователей, — горячо зашептала Антар, изо всех сил жмуря глаза. — Душа моя проклята, Господи, и я начинаю сходить с ума. Мне видятся блуждающие в ночи духи и страшные ведьмовские таинства, тело мое больше мне не принадлежит. Прости, Господи, мою грешную душу. — От переизбытка чувств из глаз Антар градом хлынули слезы, и жуткие воспоминания пережитых потрясений ураганом взметнулись в сознании: лес, горящие огнём глаза, безжалостно стискивающие горло чужие пальцы, выстрелы и волчий вой. — Даруй заблудшей спокойствие. — С ума, значит, сходишь? Не успела Антар поднять головы, как хлипкая шторка в исповедальню оказалась сорвана и что-то вихрем ворвалось в кабинку, сметая всё на своем пути, схватило ее за волосы и прибило к противоположной стене. Подавившись застрявшим поперек глотки криком боли, девушка широко распахнула глаза и тут же чуть было не задохнулась от леденящего нутро ужаса: во вторгнувшемся в исповедальню человеке она без труда узнала того, кто ей встретился возле церкви в день ее приезда в Кведлинбург. В его же лице узнала и того самого душителя, что преследовал ее в ночном лесу в день ведьмовского шабаша. — Твой Бог грешников не слушает, — мужчина тонкими, но сильными пальцами обхватил девичий подбородок, до красноты сминая белую кожу мозолистыми подушечками. — И к вашим мольбам он тоже глух на оба уха. — Вы!.. — только и смогла прошипеть Антар, безуспешно пытаясь выпутаться из мёртвой хватки викария — но тот держал так крепко, что она едва могла дышать. Мужчина открыл было рот, чтобы что-то сказать, как по ту сторону исповедальни послышался грохот ударившегося о камень ведра, и он вздрогнул настолько резко, что, улучив момент, Антар со всей мочи ударила своего мучителя коленом в живот и, ловко извернувшись, бросилась вон из исповедальни. К превеликому удивлению Антар неф церкви оказался совершенно пустым — старухи-служки и след простыл, лишь меж усеянных брызгами скамей виднелась огромная лужа мыльной воды. Не дожидаясь, пока викарий поднимется на ноги и бросится за ней в погоню, Антар пулей вылетела из храма Пресвятой Девы Марии и, не разбирая пути, спотыкаясь и падая в грязь, раздирая руки и колени в кровь, бросилась через кладбище в лес, позабыв и про дождь, и про оставленного в дровянике коня.
