Размышления между двумя ударами копья

      Упражнения с лезвиями тоже дались мальку не сразу, но вскоре начали более-менее получаться. Конечно, еще не хорошо, но и не так, чтобы совсем плохо. А при наличии достаточного количества времени и должном упорстве…       Вот только времени как раз таки и не было. Все, что мог сделать Пустошь — это заложить некоторые необходимые основы, подтянув безнадежно отстающего юнца хотя бы до уровня сверстников, но дальше Сумраку предстояло справляться самому. Правда, несколько раз старый самец, проникаясь состраданием, принимался думать о том, а не оставить ли Сумрака при себе чуть дольше, но затем неизменно понимал, что после Сезона намертво затянувшая его политика уже не позволит должным образом тренировать малька. А вот что, пожалуй, все-таки следовало сделать, так это поговорить с Грозой, так сказать, с глазу не глаз и дать ему несколько рекомендаций.       Похоже, Вожак совершенно не знал собственного сына, хотя таскал его за собой уже год, безуспешно пытаясь подогнать под стандартные армейские рамки. Но специфический характер и незаурядный ум Сумрака становились теми самыми распорками, что не позволяли юнцу войти в эти рамки и принять навязываемый шаблон поведения. Данное обстоятельство безмерно злило Грозу, заставляя его прилагать силу. Глупец, он считал, что борется с упрямством отпрыска, на деле же просто безжалостно уничтожая саму его суть. Гроза наказывал сына за что угодно, но только не за дело. В представлении Пустоши выпороть можно было за нарушение порядка, за грубость к старшим, за лень, за ложь, за открытое неповиновение… Но не за слабость, страх или плохой боевой навык, ибо задача наставника состояла не в том, чтобы искоренить эти пороки путем планомерного выбивания, а в том, чтобы направить молодняк и помочь ему справиться с трудностями самостоятельно. Тот, кто не справлялся, рано или поздно погибал — вот и все наказание…       Тем не менее, в случае Сумрака все было настолько запущено, что, похоже, отец даже не надеялся на благоприятный исход при более мягком воздействии. Гроза слишком боялся потерять сына, чтобы полагаться на внутренние силы подростка. Именно поэтому он решил действовать сразу наверняка, избрав самую жесткую и безальтернативную тактику. Похоже, Вожак вполне осознанно наказывал малька не за определенные проступки, а неугодные качества личности… Но вот думал ли он о том, во что превратится Сумрак, когда, наконец, окажется сломлен? Неужели, Гроза, один из лучших учеников Пустоши, мог настолько заблуждаться, считая, что из маменькиного сынка можно выковать воина, просто погрузив его в бездну неоправданной жестокости? В сорванного головореза, ненавидящего целый мир и готового в один прекрасный день разорвать глотку собственному же отцу — еще куда ни шло. Но еще вероятнее — в полное ничтожество, не способное защищаться, не имеющее своей точки зрения, запуганное и, как итог, обреченное…       В пользу последнего говорило то, что юнец, увы, совершенно не мог переносить боль. Этот факт выяснился на первых тренировках и неимоверно поразил Великого, подметившего ранее, насколько густо шкура нового подопечного усеяна шрамами, и теперь откровенно не понимающего, как же такой чувствительный подросток смог выдержать столько травм. Несколько серьезных следов явно угадывалось от разнообразного оружия, но основная масса была от кнута. Белые полосы, покрывающими контрастными росчерками всю спину подростка, еще не затянулись неровной вторичной чешуей, что свидетельствовало об их относительной свежести. Ни одного старого шрама, напротив, на шкуре Сумрака не имелось, из чего напрашивался вывод: все рубцы появились в течение одного последнего года и были делом рук Грозы. А ведь, помнится, старого самца сразу это насторожило: он никак не мог представить, что именно столь тихий малек мог натворить, дабы заслужить такую суровую кару, да еще и многократно. Позже, аккуратно разговорив Сумрака, Пустошь окончательно пришел от его истории в ужас, хотя, вида и не показал. Зато про себя твердо решил, что прочистить Грозе мозги теперь просто обязан. Как обязан и хоть немного облегчить дальнейшую участь его сына, в жизни которого даже при самом благоприятном раскладе ожидается еще много боли и лишений.       По истечении месяца Пустошь окончательно убедился в своей правоте: пороть малька было решительно не за что. Сумрак пытался пару раз капризничать, но хорошая затрещина мигом корректировала его поведение, и продолжения не требовалось. Во всех остальных спорных моментах он отлично понимал слова. Однако на тренировках Учитель спуску не давал, и юнец все-таки был вынужден в полной мере познавать всю тяжесть его руки, но в том не было унижения, ибо такая боль не стремилась подчинить, а действительно учила. К сожалению, изнеженность Сумрака становилась огромным препятствием к достижению им воинского мастерства. Во время тренировок он всячески берегся, нападая крайне нерешительно и стараясь избегать ударов, вместо того, чтобы пытаться их отразить. Сперва Пустошь списывал эти огрехи на недостаток практики, но очень скоро понял, что подросток всего лишь стремится уйти от лишней боли. Однако в данном стремлении ему ни за что было не постичь даже самых основ боевого искусства, а пересилить он себя, по всей видимости, не мог…       Да, сегодня Сумрак явно делал успехи в упражнениях с запястными лезвиями. Но успехи эти, как и в прочие разы, оказались недолгими. Юнец не смог блокировать атаку, и оружие Учителя полоснуло открытый живот. Пустошь очень внимательно рассчитывал силу во время занятий с мальком, вот и сейчас лезвия лишь распороли верхний слой кожи, не задев даже мышц. Но традиционная констатация наставника: «Убит» — была неизменной. Пока что этим словом заканчивались все их тренировочные поединки.       Правда, на сей раз Учитель действительно нанес юнцу достаточно болезненную рану — абсолютно, кстати, не опасную, но зато в крайне чувствительное место. А вот пусть знает теперь малек, как подставляться.       По-хорошему ученик должен был сейчас встать перед наставником, поклониться и подготовиться к следующему раунду, но с сыном Грозы это был абсолютно дохлый номер… Сумрак тихо завыл и согнулся, зажимая разрез дрожащими руками — ну, честное слово, со стороны можно было подумать, что у него сейчас выпадут кишки… Пустошь окликнул его, но подросток отреагировал далеко не сразу, лишь после третьего, уже очень строгого крика подняв на Учителя одичавший от боли взгляд. Дыхание малька участилось даже по сравнению с самим моментом боя, глаза до предела расширились и заблестели, мандибулы крупно тряслись.       — Отними руки от раны и выпрямись, — спокойно приказал Пустошь, однако ученик, лишь только предприняв слабую попытку, скукожился вновь, сдавленно заскулив.       — Убери руки, — повторил наставник чуть более жестко.       Малек затрясся уже всем телом, но, вместо того, чтобы повиноваться, сильнее обнял свой живот, опустив голову и с ужасом созерцая, как кровь заливает его ладони.       — Сумрак! — добавив в голос угрозы, прорычал Пустошь. Но ответа не дождался.       — Ты меня плохо слышишь? — теперь уже Учитель позволил себе хорошенько рявкнуть.       И тут малек начал оседать на пол. Сперва старик подумал, что он теряет сознание, но до обморока все-таки не дошло. Сын Вожака упал на колени и сжался в комок, начав судорожно хватать воздух, подергиваясь каждому вздоху в такт. Голова подростка затравленно вжалась в плечи.       — Боги, да что с тобой не так…       Сумрак медленно поднял лицо, боязливо обратив его к Учителю. Жвала подростка в отчаянии раскрывались и вновь прижимались ко рту, от внешних углов глаз сбегали вниз две блестящие мокрые дорожки.       — Прости, Учитель… — голос юнца прерывался. — Я заслужил наказание…       — За что? — изумился Пустошь, с облегчением убеждаясь, что хоть какой-то реакции от малька наконец удалось добиться.       — Воин не должен лить слезы…       Пустошь раздосадовано рыкнул. Верно, он и сам упрекал Сумрака в вечер их знакомства, когда тот хныкал, корчась от первых в жизни сезонных спазмов. Однако Гроза уже, видать, приучил сына понимать все слишком буквально…       — Он также не должен биться в припадке, пытаясь их сдержать, — старик огорченно покачал головой. — Встань, дурень. Я не собираюсь тебя бить. Непослушание твое спишем на шок. Но я хочу, чтобы ты уяснил одну вещь: боль будет сопровождать тебя всегда, ибо ты встал на Путь Воина. Иногда лишь она будет говорить тебе о том, что ты еще жив. И, если ты не научишься с ней справляться, сражаться ты тоже не сможешь. А не сможешь сражаться — тебя убьют, вот и весь сказ.       — Но… Как справляться? — всхлипнул юнец, поспешно утирая глаза испачканной кровью рукой и с трудом поднимаясь. — Я ведь ее чувствую… Я хочу не чувствовать, но не могу…       — Показать? — Пустошь испытующе поглядел на малька, вскинув одну щетинистую бровь.       Сумрак невольно попятился, и в его взгляде появилось недоверие.       — Ох и смельчак… — укоризненно проговорил наставник. — Да не на тебе, на себе покажу.       С этими словами Пустошь выщелкнул из своего наруча узкое метательное лезвие. С непробиваемо равнодушным выражением старый самец оттянул у себя левой рукой складку шкуры в области подреберья и на глазах у изумленного Сумрака неторопливо пронзил ее насквозь. Затем самец так же неспешно извлек окровавленный стилет и совершил рядом второй прокол, а потом третий, четвертый…       Обалдевший подросток недоумевающе созерцал, как Учитель с присущей ему степенностью и безграничным спокойствием наносит себе одну рану за другой, причем, не издавая ни звука, не вздрагивая от вторжения в плоть металлического жала и умудряясь сохранять совершенно безмятежное выражение лица. Сумрак буквально остолбенел, не в силах осмыслить происходящее. Пустошь сделал последний прокол. Теперь по его торсу катилось пять мерцающих струек, то резко подскакивая на кожных щитках, то плавно огибая мышечные контуры и, наконец, срываясь вниз.       — Достаточно? — осведомился Пустошь, отпуская шкуру.       — Учитель… — только и смог вымолвить потрясенный и расстроенный малек.       — Как ты стоишь?       — Учитель…       — Погляди, как ты стоишь! — Пустошь повысил голос.       И вдруг Сумрак заметил, что действительно стоит прямо и уже давно не держится за рану. Более того, он даже…       — Ты забыл о своей травме, верно? — усмехнулся старик, опять приобретая добродушное выражение и приближаясь к ученику. Сумрак в растерянности застрекотал.       — А знаешь, почему? — продолжил Учитель. — Потому что ты перевел свое внимание на нечто иное. Так усвой же этот урок. Боль способна подчинить тебя лишь тогда, когда ты сам готов ей покориться. Не надо лелеять боль, не надо ее возделывать в себе. Помни: она всегда готова безраздельно завладеть твоим разумом. Если ей это удается, то она превращается в сильного, практически непобедимого соперника. Однако лишенная для тебя значения она мигом слабеет и отступает. Послушай совета старика: в каждом бою помни о том, за что именно сражаешься. Сосредотачивайся на цели, а не на ранах, и тогда никакие раны не помешают тебе победить.