Молдавская флэйва

Хмурое, печальное небо отражало безнадёжность нового дня. Негодование, апатия и некая антиутопичность витали в воздухе. Над городом нёсся ветер. Помимо облаков, обычно, ничто ему не было неподвластно. Однако сегодня Роме казалось, что этот ветер цепляет вместе с облаками его душу, унося её частицы куда-то вдаль, словно бархан. А вместе с душой уходили и смысл, и силы, и жизнь… Холод стоял такой, что даже автобус не являлся спасением. Этот старый, вонючий автобус, каждый день перевозящий сотни маргиналов, нищих и прочего вида сброд. Было нахождение в этом виде транспорта причиной или следствием подавленного состояния всех пассажиров — неизвестно им самим. Да и определение бытия сознанием волновало их в последнюю очередь, все торопились по своим делам, в непонятные им самим пункты назначения. Их монотонные серые будни в последние несколько лет идут по инерции, и только Роман, инерция у которого преобладала лишь в постели, чувствовал себя неуютно и пытался абстрагироваться от самого себя: «Ух, дубак. Этот кусок железа будто насквозь промёрз! Интересно, сколько лет этой кочерыжке? Надписи, изъёрзаные кресла… Да это говно давно пора списать! Рабочий потенциал полностью исчерпан, нормальные люди ездить не могут! А ведь… Он и был задуман для того, чтобы перевозить „определённый“ класс людей. Никакого права выбора, ни у людей, ни у автобуса. Хотя какой у груды железа выбор?! Похоже, я скоро совсем ебанусь… И всё-таки, вряд ли автобусу приятно держать в себе вонючих бомжей и алкоголиков. Да и несмотря на износ, не так важно сколько продолжаются эти мучения, если он был умышленно на них обречён. Автобус сделан, чтобы сгнить на свалке… После того, конечно, как израсходуются все его ресурсы. Алчный хозяин будет оттягивать этот момент до последнего, да и сам автобус, казалось бы, всеми силами этого желает — на свалку-то не хочется. А отказ тормозов в конечном итоге окажется виной водителя или автомеханика…» — Рэй, наша остановка, — прервал его раздумья Чернатынский. *** — Так, падажжи ёбана, — кряхтел семидесятилетний начальник цеха Реймину, — ща я тебе покажу как раньше работали! В душном помещении завода проходила жизнь Ромы где-то уже полгода. На жизнь хватало, работа посильная, коллектив дружный. Красота… И лучший друг всегда рядом. При любой возможности Артём старается приободрить Рэя, ведь он и стал инициатором его нахождения здесь. Престарелый начальник цеха придавал некий колорит процессу, однако почему он до сих пор не на пенсии — оставалось загадкой. Загадкой для всех, кроме самого старика. Михал Палыча никто не ждал дома. Жена умерла, детей у него не было. Одиночество съедало его изнутри, а тут он чувствовал себя нужным. Это был типичный дедок из разряда «Я лучше знаю, я жизнь прожил», именно это качество заставляло его лезть всем под руки и учить жизни. Иногда он мешал работать, иногда о себе давал знать статический склероз, становясь причиной производственных ошибок. Однако здесь он всё равно чувствовал себя уютнее, чем в холодной коммуналке, а из-за недостатка рабочих рук и начальство его никуда не подгоняло. По этой же причине без разговоров взяли и Мина, не имеющего никакого специального образования. Рому отдали на попечительство Палыча, чему тот был только рад. Прямо сейчас он чему-то его обучал: — Вот так и жили… Да, детство в послевоенные годы не лучшее, что со мной было. Но зато., — бубнил дед на фоне роминых размышлений. «И почему мне не дали в напарники Артёма? Он же намного лучше этого болтуна! Объяснил бы всё на современном языке, без всяких нравоучений и ахуительных историй…» — А знаешь, — сменил тон начальник, обратив на себя внимание Мина, — пойдём чайку попьём. Всё равно сегодня ничего важного не предвидится. Расположившись в подсобке и поставив чайник, мужчины продолжили беседу, но разговор обрёл новую форму. — Ну, а что мне делать, кроме как молодёжь учить?! — Заслуженный отдых. — Эх, какой же юный и наивный… Слишком просто ты живёшь. После этих слов Рому переклинило, он вспомнил самый тяжёлый период своей жизни за доли секунд, но смог сдержаться. Дед продолжал: — Артём этот не добился ничего, ну пошёл он руками работать, и пожалуйста: привык он уже, смирился. А я всю жизнь привыкал, теперь уже никак не отвыкну. — Горбатого могила исправит, — буркнул Рэй. — Не говори так, накаркаешь. Тут я ещё нужен. ТУТ. — Спорно. Трудовой ресурс-то не вечен. — Так и человек не вечен. Вот придёт моя пора и ничего уже не сделаю. А раньше времени могилу копать нет смысла. — Человек существо алчное и социальное. Вы до последнего будете себя убеждать в своей жизненной силе, да только где-то в глубине сознания и Богу понятно, что он боится смерти. Дед выпал из беседы на несколько минут, молча потягивая чай, после чего ответил: — Смерти нет. И времени нет. А сгниют когда-нибудь все. Стрелки на часах — условный показатель промежутка между двумя событиями на графике вселенского бытия, и всё то, что мы жизнью называем, соответственно, смысла не имеет. — Вы меня в ступор ввести не пытайтесь, я закалённый. У современного человека нет выбора. Он рождён, чтобы умереть, реализовав перед этим свой потенциал, а алчное общество этот потенциал старательно растягивает. Да и человек не против, ведь именно после его утраты он становится бесполезным. Такое себе «Превращение» Кафки, смекаете? Когда он становится никому не нужен, в том числе и судьбе, за ним приходит смерть, отправляя оставшуюся оболочку на свалку — Оболочка отправляется на свалку, ну, а потенциал-то где-нибудь оседает! — В кармане великих мира сего. *** Разговор продолжался ещё долго, незаметно наступил конец смены. Остановив взгляд на неопределённой точке пространства, Палыч кинул «Бывай, малец, а я ещё тут посижу». Уже сидя в автобусе, рядом с Артёмом, Рома думал: «Интересно получилось. Надеюсь старый не суициднётся от осознания бренности бытия. Вряд ли с ним кто-то такую полемику разводил, опасались до утра не отделаться. А месяц прострации дал о себе знать, духовный рост на лицо. И всё-таки даже с его учётом лучше больше эту тему не трогать, меня-то Артём из этого состояния вывел, а деду, судя по его семейному положению, уже никто не поможет. Как же хорошо, что есть такой друг. Человек, с которым можно поугарать. Или даже просто помолчать. А то постоянные рассуждения такого плана и до нигилизма доведут»