Уравнение корней не имеет

      Скомкано, рассеянно и почти пьяно — Ваня взглядом утыкается в неширокую худую спину и развертывается на оголенные провода — болит даже то, что болеть по всем правилам не может. Даню впечатывает в школьную доску Яна — написанное мелом стирается и остается на темно-синей ткани. Девушка агрессивно трясет рыжей шевелюрой — Ванечке хочется заорать — опять, блять, рыжая, недавно же вот с Элькой разобрались; Климова целует холодные Данины губы, словно пытается их откусить.       Ваня не может держать себя в руках, но последняя капля на самой кромке здравого смысла помогает ему не сорваться и не отшвырнуть эту курицу от своего парня. Вот только это нисколько не мешает ему выкипеть, свариться заживо и стать не человеком — ходячим ожогом. Как будто некурящий Данила по неосторожности затушил об его сердце сигарету и забыл её там. Он вылетает из кабинета, долбанув кулаком со всей дури по двери — та громко хлопнула о стену, а Ивáнов даже не чувствует боли в руке — потому что больше не может. Потому что все пороги уже перешагнуты и больше идти уже некуда. Он сравнивает себя с каждым, беззвучно стонет, снова сравнивает. Ему остро-необходимо чувствовать себя незаменимым. Это как героин — стоит подсесть и не слезешь уже. Ну, он слышал, что не слезть, был у него друг один. Ключевое: был. Это больно, от этого горло стягивает спазмами, словно намыленной петлей. Или это давит выгравированная под веками картинка ебаного поцелуя, что теперь из памяти не выветрится, не выкурится и даже не выпьется. И его дробит, дробит на мелкие частицы — вот он я, распадаюсь перед вами в своей пресловутой неидеальности, вот, смотрите. Ваня ведь под золотой коркой — мальчик-рана. У него комплексы неполноценности обвязаны блестящим бантом и замотаны серебристой бумагой — никто не увидит, никто не поверит. Все верят в то что он мудак с богатеньким папочкой и оболтус, не способный на элементарное — причинно-следственной связью и банальной психологией, чтобы разобраться во всех его червоточинах и поломанных механизмах, никто себя не обременяет. Ему страшно, чертовски страшно — он ведь такой проебавшийся Дане не нужен. Его от одной мысли об этом трясет, он каждую неделю меняет девчонку, только чтобы доказать — эй, смотри, я тоже что-то значу. Я тоже кому-то нужен. А это значит, нужен и тебе, да?       А вот теперь он понимает, что вся эта брехня с псевдоподружками не ранит — уничтожает. Спасибо, Дань, я всё понял.       Помягче объяснить нельзя было? Я ведь не такой уж и тупой.

***

      Изо рта привычно льется приторная ложь: "ма, меня с последних уроков отпустили". Где Даня? Даня разъебал мое сердце Климову провожать пошел. Мама Полина задевает взглядом подрагивающую фигуру, кладет ладонь на лоб. Обжигает пальцы — у (не) её сына вид живого мертвеца. Говорит ему, что он простудился и предлагает мёд, которого теперь в их доме в избытке благодаря ульям деда. Ваня склеивает слова и почти на одном дыхании пулеметной очередью выбивает: "я не болен, мам, и мёд терпеть не могу" Мам, я не болен. Просто умираю. И по легким скользит полынной горечью увиденное, заражая каждую клетку тела, как вредоносная программа вгрызается в операционку компьютера. Ему бы сейчас Даньку — он бы его избавил от вируса в два счета, но вот беда — он сам же этот вирус в него запустил.

***

      Когда Даня заходит в комнату, его почти сбивает с ног горячей волной чужого гнева. — Охуеть, ты совсем охуел? — брюнет подлетает к нему, как взъерошенный голубь и нависает долговязой тенью. Даня чуть ухмыляется — двусмысленная хохма с голубем вышла бы отличная, но вслух не говорит. Даня думает о том, как всё-таки практичен высокий рост и не замечает, как человек в нескольких сантиметрах от него превращается в пепел от собственной ревности. — Что такого в том, что теперь все думают, что у меня есть девушка? — безбрежно отвечает Данила. Ваня вдыхает песочный воздух — песок плавится и застревает кусками стекла во внутренностях — от гнева темнеет в глазах и становится трудно дышать. — Ну и иди на хер к своей девушке, понял?! — грубо хватает за галстук, толкает — но не в сторону двери, а в сторону кровати. — Это ты начал, знаешь, — голос звенит и переливается холодом. Так нельзя, нельзя. В углу глухо тикают часы, отсчитывая мгновения до взрыва. Две войны стоят друг против друга и теряют остатки самообладания. Три, два, один...       Иван заваливает парня на кровать, наматывает его галстук на руку и сжимает худые бедра меж колен — тот даже не пытается столкнуть его с себя, лишь пробивает насквозь глазами-океанами. А потом сам тянет руки вверх и касается пальцами выпирающих позвонков. Ваня грубо, до багровых пятен закусывает нежную кожу на тонкой шее и остервенело, с лихорадочным блеском в глазах шепчет "мой-мой-мой. только мой".       Даня сжимает ледяными пальцами широкие плечи и хрипло стонет — чувства захлестывают, а Ваня, почти срывая с него джемпер, начинает расстегивать рубашку — пуговицы летят на пол с тихим стуком. Брюнет медлит, ведет ладонью от ключиц всё ниже — кожа Данилы — снег, того и гляди растает под горящими прикосновениями.       ...Когда в дверь стучат, Иван разъяренно рычит и с матом поднимается, поспешно надевая на себя футболку. — Не той стороной, Вань, — натянув на себя ванину майку, шипит Иванов, судорожно подбирая вещи и пихая их под подушки. Раскрывает двери, запыхавшийся и с перепутанными волосами, и пытается закрыть собой бардак в комнате. — Да мам, что случилось? — улыбка в сотни солнц резко гаснет — он оборачивается и придурочно—веселым тоном просит Данилу выйти к своей верной принцессе — Климова зачем-то приперлась в их дом. — Вань,я... — брюнет не слушает — демонстративно задевает плечо и наступает на ногу, проходя мимо — чувствуешь это? Так вот, по сравнению с тем, что сейчас чувствую я, это даже не "неприятно". — Вали уже, — злость зарницами пылает на его лице, он складывает руки на груди и отворачивается.       Оказывается, быть на месте Даньки крайне хуево. Оказывается, чтобы понять это, нужно самому сгореть в этой удушающей ревности. Ива́нов расстается с очередной пассией банальным "мы не пара, прости" в ВК и удаляет из телефона все номера девчонок. В конце концов, на своих ошибках нужно учиться. Даже если эти ошибки неотъемлемая часть тебя.