Уравнение корней не имеет

без трагизма и лишних метаний ты лишился сердца но глядишь властно и гордо кладбище тоже пестрит цветами но не вызывает восторга (с) ананасова

      Потому что есть вещи, которые никогда не прощаются. Сколько ни выцеживай их из сердца, ни перетирай на линованных страницах и ни уверяй себя, что ты выше этого. Потому что Ваня пишет ему в 02:38: "сейчас я пьян и счаьлив даже без тебч" "сейчас подо мноц стонет Лерка из параллели" "как Климова поживаеьт?" Сон слезает разноцветными пятнами и оставляет после себя больное непонимание и пепел, пепел всюду — им замазаны стены и потолок, им забиты вены и запорошено горло.       Каждая предыдущая обида кажется глупой и такой невинной сейчас. Он-то думал, что это объятия и поцелуи пулями пробивают его кости. Но то, что Ваня переспит с кем-то другим...       Он сплошная болевая — ты не найдешь ни одного живого места, поэтому лучше не трогай потерянного мальчика — боль, вообще-то, почти заразна. В 03:17 Ваня шлет фото обнаженной девушки, наполовину прикрытой дурацким подмигивающим смайлом и снова пишет: "она мне правда интересна, знакшь. у неё бОгатыи внутриненкй мир"

"ты понял это, когда ебал её?"

Даня отключает телефон и пытается собрать внутри себя микросхемы, по которым Ивáнов как всегда (тебе бы уже привыкнуть, Данечка, пока еще хоть что-то в тебе осталось) с наслаждением прошелся пару раз, придавив особенно чувствительные проводки пяткой. Он смотрит на время и пытается понять, куда исчезли почти полчаса — он не заметил, у него вакуум вокруг и воздух перебитыми урывками. В груди пусто — словно всё высверлили, вычистили и ополоснули водой — это как с зубом в кабинете стоматолога. Даня раньше боялся зубных врачей. Но там боль вполне терпимая. А тут пустота болит невыносимо. / — Братан, пойми, нам с тобой в Рашке вместе не быть, дело провальное. Ты же не хочешь, чтобы нас ловили по паркам и жестко пиздили? Ваня сказал это почти в первые дни их знакомства, не переставая взглядом пожирать и не убирая горячих пальцев с его колена. Даня доверчиво кивнул тогда — он был уверен, что это будет не сложно. В конце концов, он ведь образцовый мальчик, он всё ненужное, сердечное отметет, затянет в узел и запрячет за натирающий ворот рубахи./       Сейчас Даня упирается лопатками в изножье кровати — сейчас расколется в труху из кожи и костей — больше там ведь и нет ничего. Сейчас время застыло на острие, которое впивается в запястья и вскрывает, вскрывает, вскрывает.       Если бы это было болезнью, то в Википедии было бы всего лишь — "летальный исход неизбежен" и ничего больше. Ему бы эту дату вырезать на легких, ему бы закинуться снотворным мамы Полины и убедить себя, что спать с открытыми глазами это нормально. Ему бы стать пенопластовым, чтобы не чувствовать ничего — выковырять всё расплавленное Ваниной пылающей яростью и стыть и леденеть в убитой тишине. Ему бы кричать от боли и обиды, чувствовать, как они обжигающе толкаются в горле и прятать слезы в подушку, пропахшую апельсинами и им. Вот только всё, что есть — это оцепенение, игры в гляделки с немигающей темнотой и неповоротливые мысли, от которых хочется вздернутся на ближайшем дереве.

***

— Дань, прости. Она меня просто зацепила. Знаешь, у неё глаза такие карие-карие, почти черные... Иван приходит в половине пятого с расстегнутым ремнем — бляха поблескивает в мутноватом свете луны. Почти запинается о Данилу, который так и сидит около кровати, обнимая себя за плечи. — Мне плевать, — не слова — лязг металла. Данила смотрит вверх, на стоявшего над ним брюнета и не видит ничего — все застилает пеленой из гремучего разочарования, застывшего на ресницах. Ваня смотрит в родное лицо и шарахается, чуть не падая на пол — в голубых глазах столько тоски, что можно было бы отравить ею всех людей мира, еще и на остальные внеземные цивилизации останется, если они, конечно, существуют. — Дань... — что-то необратимое. Он чувствует это даже под нехилым градусом — это что-то щелкает угрожающе, звенит где-то совсем рядом и вот-вот врежется и развалит к черту всё их мироздание. Чужое страдание топит его в своих водах, смыкается над головой и замерзает навечно — и теперь уже не выбраться, не выплыть. Он трезвеет моментально, он непослушными руками пытается коснуться плеча неподвижного парня, на что тот не реагирует совсем. — Ты был прав, — и снова голос насквозь пропитан безразличием, бьющим все рекорды — такого даже МХАТовским не сыграть убедительнее. — В чем? — несмело совсем, с опаской — осознание наматывает нервы на тонкие спицы и заставляет сердце заходится в ужасе от того, что он натворил. — У нас с тобой в России нет будущего. У меня нет, — поднимается на ноги, обходит стороной Ванину тень и идет к двери, как побитая собака. — Ты куда? — почти с мольбой тянет ладони вслед и натыкается на небрежно брошенное "от тебя перегаром несет, в другом месте переночую". Ваня ложится на кровать и долго смотрит в потолок, пытаясь привести заалкоголенный разум в порядок. Кажется, то, что случилось, просто пиздецки задело Данилу. И кажется, это станет началом конца. Их конца.