Он так любит...

Боль взрывалась яркими красками перед глазами, являясь в разных местах, открывая болевой порог. Лицо давно опухло, на руках выплыли синяки, переливающиеся фиолетово-синим или разливающиеся жёлтым солнцем, что пятнают чёрные вкрапины. Удар в живот заставляет выпустить почти весь воздух. Словно длинный тонель из кишечника спутался, завязался крепкими тройными узлами на каждые десять сантиметров. Фейерверк из цветных кругов казался бесконечным, но после такого же прямого попадания мне по и так избитому лицу он сменился чёрной пеленой. Она, что плотное покрывало, помешала взору на мои же ноги. Ну, а что ещё можно увидеть, стоя согнувшись пополам? На самом деле, вариантов много, на сколько хватает воображения, но в данный момент это ни к чему. Я сполз по двери от чьего-то гаража вниз, готовясь к очередному, повторяющемуся по кругу практически каждый день. Удар носка массивного ботинка в бок, который валит на другой, заставляя перестать левую руку что-либо чувствовать (надеюсь, не сломал). Это проявление беспокойства о себе заставляет усмехаться. Ведь я забочусь о возможном переломе, а не о том, что меня затаскивают под гаражи избивать трое парней. — Ну что, сученька, чего ж ты так быстро упал? Тогда ляг на живот! — глубокий, сломавшийся голос Джина доносился сквозь мой барьер создавшейся прострации от ударов. Ненавижу. В любом случае будет плохо. Даже если послушаюсь. Этот вечно следящий ублюдок не остановится. Я с горем пополам перевернулся в новой куртке животом вниз на мокрый, грязный асфальт. Логично, ведь сейчас моросит, да и дожди — довольно частые гости. Осень как-никак… Самая. Худшая в жизни (?). Чья-то рука провела по щеке худощавыми, сухими пальцами, слегка прижимая другую сторону моего лица к всё тому же грязному асфальту. Она переместилась на волосы и сжала вымытые утром пряди, оттягивая их назад, что волей не волей, а от боли приподнимешься. Я сглотнул, хрен поймёшь, чего ждать от этого психа. — Сученька, ты испачкался. Не замёрз, а? Требуешь разогрева? А что, если мы тебя согреем? — голос этого мерзавца Ким Тэхёна, что вечно переходит в конце на высокие тона в полушёпоте. В ту же минуту мне заломали руки за спину и колючей верёвкой перетянули запястья с невероятной силой. Кажется, что кое-где проступила кровь, в которой уже и так испачкана моя одежда. Ботинок, но уже не такой крупный, чуть поменьше, давил на задницу. Скорее, это пидорская рожа Пак Чимин. Идиот, таких ещё поискать надо. Вечно трётся и крутит своей жопой пред «надзирателем-садистом», что командует и наслаждается процессом. Но опять же. Этот придурок Чимин имеет большой успех у девушек, слепых и глухих, походу. Хотя, нет, он встречался со всей школой почти, и среди них были и нормальные девушки. Тут же Пак почти ебёт сквозь одежду меня своим ботинком. — А, поддай-ка, Чиминка, жару, — слащаво тянет Джин, поглядывая на «босса», что стоит задумчиво и еле кивает. Скотина, сверху же ставит ребром ту самую злополучную обувь, надавливая на промежность с большей силой с каждым разом. Разрывающая физическая боль атаковала мой бедный зад, от неё я начал стонать. — Смотрите-ка ему нравится! — выкрикнул Пак, уже чуть ли не всем весом становясь на меня. — Бей его, — рычит надзиратель, облизываясь и открывая глаза пошире. Сокджин переворачивает и усаживает на больную задницу, держа за плечи, после чего месит моё лицо кулаками. Принимать это остаётся почти каждый вечер. Который там раз был? Шестой, седьмой? Перед восьмым он делает долгую паузу, от чего моя голова наклоняется вперёд. Я резко ударяюсь затылком о дверь от последнего приёма кулака в лицо. Почему только сознание не теряю, интересно. Кровь стекает струйкой из (опять же) не дай бог сломанного носа, капая с подбородка на куртку. Правая щека дёргалась, принося больше боли. Как же печёт. Под глазом левым сто пудов фингал, ибо этот глаз у меня слезится уже не на шутку, из-за чего я им почти не вижу. Щекочет такая же струя крови на шее от лезвия, благо, что далеко от артерии. Хотя, лучше бы они попали по ней. Правый бок резко колющими импульсами боли отдаёт по руке и вдоль бедра. Не покидает ощущение разрывающейся задницы, стенки которой, кажется, вот-вот разъедутся с треском в разные стороны и оставят меня помирать от мучительной боли, что в общем-то сейчас нехило так царствует во всём теле. Жуткая мигрень меня также не удивляет. — Сученька, ты молодец, такой хороший мальчик, — Тэхён. Вот кто руководит ими. Он проводит длинным пальцем по губам, слегка приоткрывая их и приближаясь своим лицом, также параллельно любуясь мною. Между нами улетучилось расстояние и он дотронулся до моих губ, что делает после всего этого месива. Я не в силах сопротивляться физически, ибо тело в этот момент словно парализует. Это входит уже как в должное. Он коснулся ближе к уголку, как-то кривовато. Постепенно выравниваясь, Тэхён подводит к центру свои очень мягкие губы, невероятно нежно целуя меня. Нежные посасывания, прикосновения пальцев к плечам и рукам, от чего возвращалось ощущение тела, а также почти уходила ноющая и зудящая боль. Домогание в общем-то. Не сказать, что мне это нравится, или можно ли называть данные действия лучшим из наших встреч, не понятно. Раньше меня тошнило. Сейчас же… Нахлынуло что-то невероятное. Как такой садист-руководитель может быть таким нежным и зачем он вообще это делает, остаётся загадкой. Ким Тэхён сплетает наши пальцы, большим поглаживая синяк на тыльной стороне ладони. Я не содействую ему в этих гейских играх. Ну, разве что чуть-чуть. — Сученька, а ты становишься приветливее в конце, не так ли? — эти слова прогремели в ушах с сильнейшим звоном после того, как от моих губ оторвались. — Увидимся, — чмок в щёку напоследок от ненавистного и в тоже время человека, что приносит такое то ли удовольствие, то ли утешение в боли. Он ушёл вместе с дружками, оставляя меня снова лишь в догадках и мыслях, как бы добраться домой… Может стоит пролежать до утра здесь? Я не в состоянии что-либо придумывать или же хотя бы руку поднять. Впрочем, бомжевать не так уж и плохо, верно? Те же бездомные как-то выкручиваются. Да и вряд ли помру, ведь сознание ещё держит меня. Только вот. Вместе с ним. Не отпускает и домысел, что я позволяю над собой издеваться. Довольно неожиданный для себя вывод о мазохизме подходит под разгадку этого дерьма. В конце концов, я мог сбежать или вызвать полицию позже. А может, что-то, какая-то часть составляющего меня просит того гейского разврата? Той самой ложки мёда в бочке дёгтя. Интересно, что это можно называть чем-либо сладким. Я же не из голубого округа, даже не би. Тогда стоит ли переворачивать пословицу, составляя правильную конструкцию? Я такой идиот, что и разобраться не могу. Чон Чонгук, когда ты таким стал, почему ты не пытаешься изменить свою жизнь? Капли дождя не кажутся резкими или же противными, наоборот, они словно котята, мягко играются со мной. Как Тэхён. Он доставляет единственную ласку в жизни, как поощрение после жестокого избиения. Наверное, врачи удивятся, когда вскроют мой труп. А всё потому, что скорее всего, внутренние органы будут всмятку. Драматизм здесь кажется не таким отчаянным. Страшно, что он искупался в нотках возможности. Музыка, сложившаяся из дерьма происходящего, загоняет в угол, ставя коленками на горох. Ночёвка у друга — мечта детства. А вот ночёвка на улице — единственное, что остаётся. Ну ладно, не только это. Я бы позвал на помощь, да голос охрип, позвонил бы, да телефон забрали. Да и вообще, это глухое место. А что, если привычные избиения с детства приносят уже некое наслаждение? Роль жертвы. А в конце поначалу тошнотворный приз, собачье лакомство. Что, если у меня проснутся чувства, весьма не радующие. Всё же, утро вечера мудренее. А сон может действовать как лекарство. Теперь уже Царь Морфей поволок меня в гущу событий… кхм. Сна.