Продано.

холодная ты, эй, ты холодная, как Сибирь. и айсберги, айсберги плывут, тонут и мальчишки с инеем в глазах, со снегом в мечтах коченеют пальцы потому, что ты такая до смерти холодная. и айсберги или айсберги – ты только береги свою Сибирь. U _

Ненормальный парень, у которого зубы стучат оттого, что он сделал несколько минут назад, пытается натянуть на меня свой свитер. Я не сопротивляюсь, наоборот, спокойно стою, внимательно рассматривая три дымящиеся чашки на кухонном столе. Их трое – нас двое. Одна из них, с двойной утренней дозой кофеина, специально для него. Потому, как он аллергик. Потому, как приятель его ненавидит за то, что он ненавидит меня. За то, что я ненавижу его. Но я не ненавижу его – мне нельзя. Нельзя любить, ненавидеть, сходить с ума от одного взгляда. На каждое чувство, независимо от характера, наложен мораторий. Запретите мне чувствовать боль, и я рассмеюсь вам в лицо. По-вашему, это ничуть не смешно. На самом деле ничуть не смешно, но, что, если тебе запретили жить. Нельзя жить, лгать, дышать одним воздухом с другими, свободными. Если я не сопротивляюсь, значит, я против. Мне противно носить на себе не его теплую толстовку; мне противно то, что какой-то неуравновешенный псих пытается запихнуть мое тело в свитер, погрузив меня в свой мир и отстранив от общего; мне противно оттого, что больше нравится приятель, чем он сам. Если он противен мне, то меня накажут. Если он безразличен мне – я остаюсь в выигрыше. До момента. Пока я не захочу вспомнить прошлое. До матери. До отца. До моей Виктории. До Макса. После него. После всех. Проходите назад, мне после всех. Я замыкаю цепь. Движение по кругу, пока ты в один миг на бешеной скорости не вылетаешь оттуда. И ты становишься в стороне, мутным взглядом провожая каждого из них. Мама говорила: «она чудо, не правда ли». Нет, это ложь. Мерзкая, точно лицо уродца, неправда, источающая аромат детства: ее теплых мягких рук. Когда она редкий раз проводила ладонью по моим раскрасневшимся впалым щекам или большим пальцем утирала струившуюся из разбитой губы кровь. К одиннадцати мои губы распухли настолько, что, казалось, они были толще меня самой. Из многочисленных трещин временами сочилась кровь, и приходилось слизывать ее языком. Глаза заполняются влагой, а давний туман заслоняет ее родной облик. Блики света, в которых знакомых лиц зачем-то нету. Отца я помнила очень просто: из разговоров за стеной. Что он был, что его не было – я сохраняла в себе его безумный взгляд. «Глаза у нее безумно отцовские». Сейчас и этого не осталось. Вечная тьма превратила все в два больших черных пятна. Поэтому разглядеть остальных становится почти невозможным. Только пальцы помнят сигареты, стащенные из кармана его куртки в нашу первую с ним встречу и раскуренные в подъезде ее дома, пока она училась на юриста. А я ждала Викторию на улице, на остановке, у дома. У кондитерской, где ребенком он бывал с отцом и где рядом стояла я, в пальто и с болью в искусанных плечах. Мальчик еще тогда ничего не знал, я еще тогда ничего не замечала. Десять. Двадцать. До момента. Он наконец одел меня и вышел. Затем вернулся и вылил кофе из третьей лишней чашки в раковину. Как будто это правда поможет забыть. Как утром его не стало рядом с нами. Макс выбежал, выхватив у меня из рук толстовку и дотронувшись до тела. Его кровь на моих руках. Только на мне остановился его взгляд в тот раз. Он зацепился. Уцелел. - Ты обиделась на меня? – Тема – это я. Немного другой. Хороший. Он умеет любить и, черт возьми, умеет быстро забывать. Или не умеет потому, как он един со мной. Не самая лучшая моя часть, если только не. Оставшаяся часть меня. Забытая, как потускневшие от времени и старости фотокарточки. Молодых ребят со светло-голубыми, потемневшими от смерти, глазами. Они хранили небеса, пока небеса не отозвали их, выкопав четное число ям. Для вашего блага. Дорогие, за будущее. Чистота измеряется грязью. Небеса – землей. Преисподняя одна. Она есть всегда одинаковая: ни чистая ни грязная; ни высоко ни низко. Просто в одно мгновение все ребята очутились там, и черт дернул сказать одного из них «Бога нет, Дьявола тоже». Они есть на самом деле – ни высоко ни низко. Чуть выше, чуть ниже. И, правда, он часть меня. Не худшая моя часть. - Нет. – Я сказала ему «нет», потому что против того, чтобы он говорил со мной о Максе. Его с нами нет, и это неисправно. Как сам Макс. Как он там, интересно. - Пойми, во всем виноват Макс. Нет. Во всем виноват только ты. Ты – это я. Значит, во всем виновата только я. Виноваты обе части меня. - В последнее время он постоянно пил. На улицу вообще старался не выходить, как будто она стоит за каждым углом и ждет его. Чтобы дождаться и бросить его еще раз. Потом еще раз. И еще раз. Он, по-моему, не понимал, что творит. Ты же знаешь, что он был женат год? Через год они расстались. Он думает, что Лиза его бросила. На самом деле это он сделал так, чтобы она его бросила. Мудак бесчувственный. - Наверно, он бросает всех, кому нужна помощь. Давай, посмотри на меня. Спроси «что случилось?» Узнай про нас все. И обними меня крепко-крепко, чтобы я забылась на время. Вылети вместе со мной из общего круга и встань рядом, в стороне. Взгляни на мир глазами мертвеца и не почувствуй боли. Окунись с головой в холодную реку с трупами. Сдери голыми прожженными руками остатки кожи под ребрами. Освободи место для чего-то большего, чем сердце. Много сердец. Весь мир человеческих сердец должен храниться у тебя в голове. И бить, бить по стенкам черепа, вырываться наружу диким воплем, заполнять изношенные сосуды и прятаться в редких дырах, забиваться в углы, крошить кости. Под языком, в глотке, на сгибах локтей и коленей, на костяшках пальцев – остатки мира живых умещаются в одном тебе. Ты должен помнить, что кровь не побежит быстрее, пока ты этого не захочешь. Боль в голове не стихнет, пока ты этого не захочешь. Кашель не прекратится, пока ты этого не захочешь. Ты ничего не хочешь, поэтому сейчас ты мертв. - Тебя тоже он бросил? Пожалуйста, не смотри на меня. Не говори со мной про него. Забудь про нас все. И беги от меня. Я не хочу, чтобы ты оставался рядом лишнюю секунду. Тебя могут наказать. Меня накажут. Никому не расскажу про остатки мира живых во мне. Как один кусочек теплится в левой руке, другой кусочек скрывается под лопаткой, третий, причинивший мне столько боли, занял пустое место в грудной клетке. Слева. Он до сих пор там, доставляет мне дикие муки и заставляет страдать. Так ли верен путь грешницы, когда она сходит с каменистой тропы и устремляется в сторону зарослей терновника. Может ли она догадываться, что за этими кустами есть другие кусты – менее опасные и куда более осторожные. Розовые кусты не начнут впиваться в ее босые ноги сразу же, как сделали бы это острые камни. Они, проявив максимум солидарности, оставят запутавшуюся в мире путницу без внимания, ибо путь ее далек. Она идет точно на север, так как только там есть самые высокие айсберги, забравшись на которые можно дотянуться до небес. Попросить Господа о прощении. Но даже добрые розы не согласны предупредить ее, что, оступившись, она вернется на свой прежний путь. Грешница знает об этом. Она знает больше, чем думают остальные. Уходи. Не возвращайся и не оборачивайся. Я не хочу, чтобы ты разделил дорогу со мной. Ты – это часть меня, не больше. И часть себя я оставляю здесь, на свободе, вольной прятаться там, где ей вздумается. И быть рядом с тем, кого стоит вечно оберегать от острых камней и хитрых розовых кустов. - А знаешь, Даш, я ведь не лучше его. Он качает головой и выливает свой кофе в раковину. К его кофе. Три наполненных чашки стояли на столе. Одна опустела. Две наполненных чашки стояли на столе. Одна опустела. Одна пустая чашка осталась на столе. Вся шутка в том, что изначально предполагалось, будто бы только одна наполненная чашка останется стоять на столе, а две другие – опустеют. И все верно, только чашки перепутали. Одна уже была пустой. До сегодняшнего утра. До вчерашнего вечера. После него. - Ошибаешься. Ты лучше его. Ты лучше меня. – Тема, на самом-то деле, был нормальным парнем. Это я ненормальная. Это у меня стучат зубы после того, как он убежал, едва коснувшись меня. Это я должна была позаботиться о нем и надеть на него свитер. Его свитер. А сама догнать Макса, укутавшись в пальто, и высказать ему все, что я о нем думаю. Что думает про него Тема. Объясниться с ним и попытаться забрать сердце. Хотя бы силой, главное, чтобы вернуться обратно. Как можно скорее, чем самый скоростной поезд. - Если встретишь его, скажи, чтобы он возвращался. Я сама уйду. Только поговорю с ним и уйду. Передай ему это, пожалуйста. Он не скажет ему ни слова. Я просто знаю. Он ненавидит его; ему нет дела до того, что будет со мной, если я вернусь туда без живого куска Макса. Я просто не знаю. Как он мог так поступить со мной. Почему он откажется передать ему это, пообещав мне, что все выполнит. Хотя бы обними меня, моя самая подлая часть. - Вы ведь даже не встречались, верно? Ему не понять нас. - Виделись всего раз. Он поймет не многое из того, что я могу ему рассказать. - Что же между вами должно было произойти, чтобы ты вернулась? Через три года. Через три года может умереть любовь. Например. - Теперь это уже не так важно. - Да, конечно. Пустяки. Так… ты останешься? Останусь. - А можно? - Конечно. Я разрешаю. Не останусь. Он – против того, чтобы я осталась. - Поверь, мне плевать на Макса. Плевать на его мнение. Его больше нет для меня. Он улыбается, слушая то, что я ему говорю. Люди всегда улыбаются, когда им лгут. Я лгу Теме. Он не лжет Максу, я ему нравлюсь, и он хочет защитить меня от него. Он лжет мне – он все еще любит другую. Макс лжет всем. - Ну, я пойду. Если не затруднит – выгуляй, пожалуйста, Владимира. Раньше это делал Макс. Знает ли он, что вчера его мопс сожрал дохлого голубя, пока Макс покупал себе выпивку. Облаял проходящего мимо офисного клерка и укусил за ногу упавшую блондинку, пока та пыталась подняться. Знала ли она, что эта блондинка упала не просто так, а только чтобы лишний раз задержаться рядом со ступеньками, по которым уже спускался недовольный Макс. Попросить его помочь ей и ухватиться за его чужие руки. Это не твое, Юлия, так какого хуя. Меня там не было.

_ coldcoldcold

Ждать оставалось недолго. Жить – еще меньше. Он все-таки пришел, немного помятый и растерянный. Тема еще злился на меня за то, как я поступил с ней сегодня утром. Все еще ненавидел меня. Я мешал ему, как назойливая муха. Мы мешали друг другу, как две назойливых мухи. Нам все мешали. Все – это сотни назойливых мух. У выхода меня окликнул Павленко, ему не терпелось узнать, как все прошло. А что я мог ему рассказать? Он – трепло полное. Он по-прежнему общается с Темой, и даже сегодня днем я видел, как они оба направлялись в сторону курилки. Идти за ними я не рискнул. Тема все еще мой лучший друг. Огрести от него снова значило, что нашей дружбе – конец; если бы я вдруг не сдержался и навалял ему сам, то мне не удалось бы увидеть ее вечером. А я был должен. Ей. Только ей. Никому, кроме нее. За все то, что она сделала с моим телом. - Ну, Макс, рассказывай. – Он действительно думает, что я сделаю это. Нет. В другой раз в другой жизни другому тебе. - Лучше ты расскажи мне про то, о чем вы говорили с Темой. – Я медленно опускаю руку ему на плечо. Павленко так пригибается, будто она весит целую тонну. Две тонны. Три тонны. Ему очень тяжело сейчас. Разговаривать вот так со мной. - Да что рассказывать-то? Он спрашивал меня: видел ли я тебя сегодня утром. Я сказал ему, что тебе кто-то сломал нос. Мы посмеялись. Потом подошли остальные. И стало как-то не до тебя с твоей Савельевой. – Сразу все десять тонн свалились на меня. Это не так приятно, как лежать, придавленным, под снегом. Мне очень тяжело сейчас. Слышать все, что говорит он. Выглядывать из-за него и видеть, как Тема с Савельевой идут прямо на нас. Как сотни разъяренных испанских быков. А ты не можешь ходить, потому что с рождения у тебя нет ног. Ты лежишь на их пути, который ведет точно в центр, через тебя. Ни вправо, ни влево – только вперед, в центр. Ты лежишь в этом узком, словно коридор больницы, проулке; по бокам от тебя, за деревянными ограждениями, стоят люди и ничего не видят, кроме несущихся только вперед разъяренных быков. Перед глазами пролетает, как ветреная кукушка, твоя прошлая жизнь: тебе год, и у тебя нет ног, тебе десять – ног по-прежнему нет, тебе двадцать – ты безногий калека лежишь в проулке. Ты урод с рождения. Ты почти мертвый урод с рождения. Цель быков – это добраться до центра, ты не являешься целью быков. Ты просто камень на их пути. Ты – каменный урод. У тебя каменное лицо, твои руки сделаны из камня, твоя голова – из камня. Твои ноги сделаны из воздуха. Они есть, но их не видно. Поэтому ты мертвый каменный урод, наполовину сделанный из воздуха, с рождения. Дыши глубже и помни. Не ты являешься целью быков. Теперь к ним присоединяется Лиза. Она сильно изменилась с момента нашей последней встречи. Лиза похудела, став на десять килограммов легче. Она буквально состоит из одного воздуха. Ее не было бы видно, если бы не красные туфли. Я очень хорошо вижу ее туфли и губы в цвет им. Ничего, кроме того, что я вижу. Мне начало не хватать воздуха, света, тепла. По обе стороны от меня – деревянные ограждения, за которыми сразу же – огромные серые высотки: вот здесь я живу, тут я учусь, а там где-то работает мой отец. Высотки настолько серые, что все вокруг тотчас погружается в полумрак. Перед собой я вижу трех диких быков, глаза каждого из которых налиты кровью. И вокруг каждого жужжат десятки назойливых мух. Ни одна из мух не садится на быков, но продолжает летать вокруг. Потому что они должны мешать. Их цель – это мешать быкам. Кто их послал сюда? Зачем? Оберегать меня, каменного урода, или настраивать всех против меня? Цель быков – это я. Цель мух – это я. Моя цель – это она. Это она подослала их сюда. Убить меня. Чужими руками. Тогда на ней будет моя кровь. Сегодня утром я встал и обнаружил несколько неглубоких порезов у себя на теле. В основном, под ребрами. Они кровоточили, и вся кровь тонкими струйками стекала на постель. По моему животу на белое постельное белье. Я попытался зажать их руками и увидел те самые порезы у себя на ладонях. Теперь их стало в два раза больше. Схватил одеяло, но оно насквозь было пропитано свежей кровью. Мои руки были по локоть усеяны небольшими ранами, которые разрастались вширь ежесекундно. Кожи почти не было видно – я по пояс превратился в кровавое месиво. Это как тогда. Это как с ней. Она была мной сегодняшним. Ничего не понимала, а кровь все текла и текла из разбитой губы. Лиза, кажется, заметила меня в толпе других студентов-мух и остановилась. Остановился Тема. Только Савельева продолжала идти, свернув затем совершенно в другую сторону. У нее были свои дела, у нее была своя жизнь. У нее, кстати, был новый парень. Голубоглазый светловолосый ангелочек. Такому черту, как я, там ничего не светит. Я слишком плохой даже для нее. Павленко спрашивает меня: - Что у тебя за пятно на рубашке? На рукаве, – его взгляд упирается в мою правую руку, в то самое место, где кровь проступила через туго намотанный бинт и ткань. - Это кровь, – объясняю я. С утра я замотался бинтом по уши. Затем надел рубашку с длинным рукавом, чтобы его не было видно, а поверх – пиджак, который я успел забыть в курилке. - И откуда она? - Говорят: меньше знаешь – крепче спишь. Спокойно ночи, Ромыч. - Как-то не очень смешно, – буркнул расстроенный Павленко и развернулся спиной ко мне. На меня смотрит Лиза. Она стоит там, далеко, рядом стоит Тема, и они оба смотрят на меня. Все время, пока я разговаривал с ним, она смотрела только на меня. - Лизка с тебя глаз не сводит, – говорит он. - Вижу. Знаю, что поглотил ее полностью, как полумрак поглотил меня. Но сейчас не до нее. Уже вечер. Я должен действовать, пока могу. Пока есть шанс. Оказаться наедине. * - Калинин, прошу прощения, ты не мог бы не убегать от меня. Надо поговорить. – Хватаю его за плечи и оттягиваю на себя. Он не сопротивляется, как будто знает, что я могу предложить ему. Забыть про Дашу. Не возвращаться сегодня домой. Пойти вместе со мной куда-нибудь на всю ночь. - Извиняться не буду. Ты сам во всем виноват. Я тебя предупреждал... – Хотя бы заговорил со мной. Это шаг номер раз. Шаг номер два раза. - Забыли. Есть предложение: Савельева позвала меня к себе, – он загонял мне про то, будто бы забыл о ней, но только что он убил меня одним взглядом. Я умер, Тема, умер. – Ты, как? Со мной? Конечно же, он со мной. Осталось только выкинуть мусор, ненужную дрянь. Из головы. Из памяти. Вырвать его из себя. Выблюй ее к черту. - Прости-и, чувак, не могу. Там Даша. – Люди меняются со временем только ради других людей. Привычки не меняются ради новых привычек. Они просто перестают быть привычками и превращаются в часть тебя. Вредная часть тебя. - Пошла она на хуй. Лично мне плевать на нее. Забей, Тема. Он улыбается мне. Люди улыбаются, когда слышат ложь. Тема улыбается мне, потому что я лгу ему. Хотя на самом деле мне нужна только она. Это на остальных мне плевать. Тема лгал мне, что забыл Савельеву. Он ее не забыл. Он ее любит, по-настоящему. До одури. Она лгала мне, что я ей безразличен. Она меня ненавидит. - Вы так похожи, – Тема не улыбается, но внутри ликует. Его мечта вот-вот осуществится. Остался шаг номер три раза. - Нам нужна выпивка, много выпивки. Деньги не проблема. - А Даша? Она. Одна. Дома. Наедине. - А Женя? Сил бороться не осталось. Нет превращается в Да. Нет кануло в Лету. - Не сильно я тебя? Как нос? – Тема хлопает меня по спине и улыбается. Мой нос – это ничего по сравнению со всем остальным.