Двухуголка на память

«Когда у меня горе, я боюсь поделиться им с теми, кого люблю, чтобы не причинить им боль, и не могу признаться тем, к кому я равнодушна, потому что их соболезнования мне безразличны.» © Шарлотта Бронте, «Шерли» Бум. Бум-бум. Неровный стук сердца отдаётся в мозг глухими ударами кожаного тулумбаса, по которому усиленно бьют тяжёлыми деревянными битами. По липкой от пота спине пробегает мелкая дрожь, пересчитывая позвонки неровными острыми камешками необработанной холодной гранитной стены. Раз-два, три-четыре. Под ногтями, вцепившиеся мёртвой хваткой в мокрый асфальт, неприятно скрипят и трутся друг о друга песчинки и гравий. Всё внутри сжалось в маленький комочек, точно трясущийся от страха уличный котёнок, выброшенный за порог дома бездушными хозяевами. Шею сдавила тугая боль, слюни неприятным склизким комком опускаются вниз по горлу, отдавая пульсирующими судорожными волнами в затылок, вынуждая поёжиться от холода и сырости. Страх? Резкий смрад и удушливая вонь ударяют в нос, заставляя раздражаться воспалённую глотку спазмами и заходиться сухим грубым кашлем. Во рту привкус солоноватого приторного металла, вызывающий рвотный позыв и тошноту. Тихий хруст шейных позвонков — голова приподнимается, лицо задрано куда-то ввысь. Под слегка припухшими веками ярким зелёным огнём вспыхивает пятно и тут же рассыпается мелкими тёмно-коричневыми искрами. Страшно. Приложив усилия, Аня с трудом разлепила смыкающиеся веки и тут же зажмурилась — в лицо ударил нестерпимый жёлтый свет уличного фонаря, в железный корпус которого бились назойливые мотыльки и мошки. Покрасневшие глаза будто наполнились шершавым жгучим песком. Приподняв ладонь, девушка прикрылась от фонаря рукой, вновь открыла глаза и какое-то время пыталась привыкнуть к холодному полумраку. Где-то вдалеке гудели машины, недалеко жужжал над ухом противным голосом комар, а расплывчатым эхом плыли по воздуху людские голоса в доме напротив. «— Где я?» — глухим отзвуком где-то на задворках сознания затрепетала короткая мысль, отдаваясь в ноющий затылок неприятной волной. Аня подтянула под себя ватные ноги, одной рукой упёрлась в колющую стену, другой машинально схватилась за железный ржавый бак с выцветшей зелёной краской и поблекшими белыми буквами «Номер службы по вывозу мусора: 4-15-29». Преодолев тупую боль в ногах, девушка сначала встала на ноющие тянущей болью колени, выпрямилась, дрожа всем телом, а затем и встала. Мутный блуждающий взгляд упал на трепещущее на ветру бледно-жёлтое объявление о перевозке грузов, приклеенное на стену грязным кусочком старого прозрачного скотча, а пальцы побелели, вцепившись мёртвой хваткой в бортик мусорного бака. Какое-то время Аня просто стояла и пялясь то на бумажку, то на проступившие на тыльной стороне ладони синеватые вены, пытаясь преодолеть вновь подкативший к горлу тошнотворный ком. Девушка лишь прикрыла уставшие глаза, наслаждаясь прохладным, лезущим за шиворот ночным ветерком, время от времени шевелившим короткие волосы. Наверное, так продолжалось бы и дальше, пока чуткий слух не уловил какой-то неприятный шум и звонкий голос поблизости. Стараясь ни о чём не думать, Аня кое-как разлепила постоянно закрывающиеся глаза и оглянулась. Ничего примечательного, разве что… « — Подворотня? — очередная мысль промелькнула в голове девушки, пытающейся разглядеть хоть что-нибудь в темноте. — Глупый вопрос, но как меня сюда занесло?». И, действительно, Аня хорошо помнила, как она остановилась, оперлась на уличную стенку и… — Наполеон… — тихо выдыхает девушка, отшатывается от стены и болезненно морщится от щемящей боли в груди. Наполеон! О, сколько горечи, сколько радости в одном этом имени! Оно такое родное и чужое одновременно, такое близкое и далекое в это же время, что где-то внутри вспыхивает и тут же затухает обжигающий сердце беглый огонек, словно боясь, что его кто-нибудь заметил. Боже, столько лет читать о нём, мечтать о нём, любить и лелеять в своём сердце, чтобы… Потерять? Нет, нет, так нельзя! Любить, чтобы отпустить — слишком больно для самого себя. Любить, чтобы держать — слишком больно для него. Как несчастен тот блаженный, что никогда не любил. И как блаженен тот несчастный, что полюбил навсегда. Лучше спрятать эти чувства, похоронить их под пеплом воспоминаний, стать второй Маргаритой и хранить все воспоминания о Мастере в потрёпанной коробочке, в шкафу, как можно дальше от всех, как можно дальше от себя. Наполеон — забыть бы это имя, вычеркнуть из всех книг, растереть бы его в пепел да и развеять по ветру. И никаких больше чувств, никаких тревог, абсолютно ничего, кроме той зияющей дыры в утробе, пульсирующей и выплёскивающей наружу столько чёрной, как смола, крови, чтобы в ней захлебнуться и утонуть с головой. Любовь стала памятником для тех, кого ненавидели и тех, кто ненавидел. Любовь есть всё, и пока она жива, то будет жить мир. Аня быстро выдыхает, смотрит пустым взглядом на слабо освещённую улицу — ноги сами, «на автомате», выносят её из переулка, — и слегка встряхивает головой, позволяя растрепавшимся волосам подпрыгивать на ветру. Порой уже слишком поздно что-то менять. Никто и никогда не сможет вернуть назад потерянное время, никто и никогда не сможет возродить исчезнувшие чувства, никто и никогда не сможет заставить вновь биться мёртвое сердце. Девушка передёргивает плечами, ощущая какую-то приятную лёгкость за спиной, замирает на какое-то мгновение от осознания, что что-то не так, и тут же из груди вырывается рваный вздох. Холодок пробегает по позвонкам, горло сдавливает, а рука резким движением метнулась к пояснице, заскользила вверх, словно пытаясь нащупать что-то за спиной. В ушах звенит, кажется, что на неё вылили ушат холодной воды, которая широкими ручейками скользит вниз по позвоночнику, заставляя руки дрожать, а чувство страха пробирается под кожу и, смешиваясь с поледеневшей кровью, ударяет в мозг. Кожа становится мёртвенно-белой в тусклом лунном свете, чёрные ресницы подрагивают, над тонкими потемневшими складками век проступили лиловые вены, а ногти так сильно впиваются в ладонь, что на покрасневшей коже появляются фиолетово-серые следы от ногтей. Тяжесть в кисти усиливается, а Аня не замечает, как царапает себя до такой степени, что кажется, что она вот-вот сдерёт с себя кожу, но ногти лишь сильнее впиваются в повлажневшую ладонь, словно не давая забыться и с головой отдаться чувству тревоги и волнения. — Рюкзак! — выдыхает девушка едва видимое серебристое облачко пара и, разжав небольшие кулаки, в отчаянии хлопает себя руками по карманам, будто бы он мог оказаться там. Осознание пропажи накатывает, точно плюющиеся пушистой жемчужной пеной аквамариновые волны на мрачный монолит скалы, трепет с каждой секундой усиливается, перерастая в ужас, который ползёт по спине, соскальзывает с ключиц, падая в утроб и бухаясь в ноющие ноги с такой силой, что вместе с чувством какой-то тревоги и разочарования, по телу разливается необычная бодрость. Взгляд тут же начинает бегать, пытаясь зацепиться хоть за что-то знакомое, точно солнечный зайчик, окружённый тонким бордовым кантиком скользит по мутным стёклам многоэтажек, ослепляя свернувшихся в комочек и прижавшихся друг к другу воробьёв на хлипких ветках рябины, уже покрывшейся сочными острыми зелёными листиками с небольшими коричневатыми пятнышками. Вот синяя поблёкшая табличка с едва читабельным номером дома, старая, полуразвалившаяся от сырости скамейка и распылённый свет от уличного фонаря, падающий острым конусом на обшарпанную серую штукатурку жилого дома. И ничего более. Ветер, гуляющий по крышам домов, сгоняет последних голубей под тёмные волнистые зубцы, кажущиеся в ночном свете растущей луны страшной пастью бродячего пса, шифера и ниши домов с осыпавшейся штукатуркой, запутавшись в чёрных, повисших точно паутина в углу, на чердаке, проводах, опускается вниз, лаская лицо девушки. Послышался вздох, больше похожий на всхлип. Аня опустила голову вниз, прикрывая горячими пальцами уставшие глаза, и медленно постаралась досчитать про себя до десяти. Рюкзак рюкзаком, но где теперь взять денег хотя бы на несчастную бутылку воды или булку с сахаром в столовой? Перетерпеть? Но до стипендии ещё далеко! Занять у друзей? И на новый телефон, который лежал в украденном рюкзаке? Нет, эти долги ещё и накопятся, как снежный ком, и их, пожалуй, придётся возвращать до окончания университета. Мысли в голове путались, смешиваясь в одну жидкую кашицу, а чувство тревоги и беспомощности всё росло и росло, нарастая с каждой минутой всё больше и больше, душу холодит так сильно, что ноги словно прирастают к асфальту, а ночной ветерок медленно душит острыми когтями, ломая хрящи и разрывая гортань от ночной свежести. Девушка усиленно пыталась вспомнить, где может быть её рюкзак, но тщетно — куски воспоминаний переплетались, точно морской узел, мешая сосредоточиться на главном. «— Подворотня?» — казалось, небольшая надежда на секунду вспыхнула в голове, но тут же потухла, камнем в душе рухнув вниз, словно разбив её, как хрупкую фарфоровую вазочку. Нет, Аня точно помнила, как там, в тёмном переулке, кроме фонарного столба и мусорных баков не было и намёка на рюкзак. Из груди вырывается вымученный вздох, пальцы соскальзывают с припухших век и поднимаются вверх, к вискам, взгляд падает вниз, под ноги, и… Девушка устало хмурится, недовольно морщится, отчего в уголках губ появляются длинные складки, и наклоняется вниз, игнорируя лёгкую тяжесть в позвоночнике. Пальцы цепко держат в ладонях скомканный бумажный шарик, а в голове стучит глупая мысль: «— Зачем?». Бумажка как бумажка, ну что в ней такого? Мизинец скользит по разрисованному клочку, ноготь оставляет за собой след, разрезающий синюю линию тетрадного листа, девушке кажется, что этот тихий скрежет и шорох раздаётся на всю улицу, неприятный звук заставляет слегка подрагивать локоть, точно готовый вот-вот отшвырнуть от себя найденную бумажку… « — Рисунок?» — Аня спешно разворачивает скомканный лист и всматривается в рисунок. Такой до боли знакомый почерк, знакомый стиль, даже пятно чернил от потёкшей синей шариковой ручки на полях… — Точно! — девушка неверящим взглядом вновь пробежалась по листику, пальцами разглаживая старые записи, надавливая на рисунки, едва-едва пахнущие чернилами, до сих пор оставляющие после себя слабый сиреневатый отпечаток на холодных подушечках пальцев. — Это же мои рисунки! Ну, конечно же! Этот клочок — из её украденного рюкзака, где лежали тетради, в которых девушка иногда чиркала на парах, и альбом, в котором можно было порисовать на свежем воздухе. А если эта бумажка из рюкзака, значит вор вытряхнул всё содержимое где-то неподалёку и, быть может, есть маленькая надежда его догнать! Или хотя бы увидеть его, а потом можно будет в полицейском участке написать заявление. Шанс поймать воришку всё-таки будет гораздо выше, чем если сейчас развернуться и ни с чем (и ни с кем) вернуться домой. « — Ватсон, вы делаете поразительные успехи!» — мысленно похвалила себя девушка, как вдруг услышала неподалёку звонкий голос, тот самый, что слышала в тёмном переулке, когда только-только пришла в себя. Аня оглянулась по сторонам, пытаясь понять, с какой стороны ветер доносит этот мужской, немного грубый голос, сунула руку в карман тёмной куртки, запихав поглубже клок бумаги, и, слегка покачнувшись, точно отталкиваясь с места, быстрым шагом направилась прочь из узкой улицы. Поворот, поворот, очередной переулок. Девушка петляет между домов, с каждой секундой всё отчётливее различая два мужских голоса, громко спорящих о чём-то. — Мобилу не трожь! — Слышь, а ты бочку-то не кати, или отхватить хочешь? Молчание. А затем вновь голос: — Эй, эй, кипиш не поднимай, что заводиться-то сразу?! — В следующий раз по тыкве дам, если ещё что-нибудь вякнешь… Аня сглотнула, перед глазами слегка потемнело, поплыло, точно кто-то всколыхнул тёмную, мутную жижу, например, серую лужу под её ногами, покрытую в ночном свете от искривлённой луны серебристой плёнкой, стягивающей её по краям, как мыльный пузырь, который вот-вот лопнет и выплеснет наружу грязную гниль. Девушка смотрит под ноги, стараясь не поднимать головы, — от страха ли? — видит, как дождевая вода лижет, точно бездомный пёс с обварённым боком, кроссовки, как блестящая гладь кривится, обступает носок обуви, медленно наслаиваясь и переливаясь серебром, как доведённый до ослепительно белого свечения кусок металла. Волна, ещё одна и ещё. Зрачок расширяется, точно бездонная дыра, в которой так и тонет, растворяется голубоватая радужка, мокрый носок хлюпает по кромке воды, ломая её, разбрызгивая мутные капли на сухой, покрытый слоем дорожной пыли асфальт. Аня безотрывно смотрит на уже расплёсканную маленькую лужицу, давя и разламывая своё кривое изображение в воде. Неприятным фоном позади гудит воздух, трясясь от глухих голосов, нарастающих с каждой секундой всё сильнее и сильнее, точно мелкий моросящий летний дождик, который щекотно ласкает лицо, перерастает в ливень, хлестающий по щекам и заливающий тяжёлыми каплями, проскальзывающими между ресниц, глаза. — Выбрось эту дрянь! — грубо, точно по-солдатски обрывая фразу, командным тоном приказывает голос, и из-за угла выплывает чёрный монолит одной большой фигуры. Девушка вздрагивает, оборачивается, и её взгляд упирается в замерший тёмный силуэт, разделившийся надвое. — Оба… Аня как-то слишком быстро разворачивается, слишком резко и неуклюже подошва шаркает по бордюру, оставляя после себя неровную ребристую мокрую дорожку. «О-о-о!» — гласная растягивается, прилипая к нёбу и, проползая под подкоркой мозга, ударяет в затылок такой же тупой болью, как и тогда, рядом с подворотней, где девушку стукнули, ограбили и отволокли в сторону, чтобы не привлекала внимания прохожих. Хотя, это было лишним. В наше время это можно считать глупой предосторожностью — кто бы из вас подошёл и помог бы незнакомому человеку? Не торопитесь с ответом, подумайте. Излишняя спешка ещё никому пользы не приносила. Поразмышляйте об этом на досуге, например, за завтраком с газетой в руках или во время ужина с друзьями. Но отбросьте эту метафизику — мы все уже знаем ответ, не правда ли? Ваша совесть, если она до сих пор не сгнила, уже охрипла, выкрикивая это слово, точно опьянённый удачей революционер, через секунду схлопотавший пулю в лоб. Ответьте честно — помогли бы? Нет. Не помогли бы. Не верите? Пожалуйста, на словах все честны. А соврать самому себе вы ещё успеете. Настал век, когда ближнего своего не только не любят, но и бьют палками по спине, как бездомную собаку. — А что мы тут забыли? — в лицо ударяет запах дешёвого спирта, «Camеl-a» и мятной жвачки «Орбит» из дворового киоска. Девушка морщится, едва сдерживается, чтобы не прикрыть ладонью рот и не зайтись приступом кашля, но сдерживается, отступает на шаг назад от наседающих парней, указывает пальцем куда-то вниз и тихо говорит: — У вас мой рюкзак. В тусклом свете появляются лица двух мужчин — явно не с дружелюбными намерениями, увы, они вряд ли пригласят в кафе за углом на чашечку кофе завтра. Аня распахивает глаза, стараясь как можно лучше запомнить эти грубые черты лица — если её не тронут, то можно будет и в полиции дать автопортрет. У одного — какое-то заплывшее лицо, расплющенный нос, блестящий широкий лоб и грубый надбровный валик из-под которого злобно поблёскивают два уголька глаз. Второй не лучше — в ночном полумраке девушка едва может различить неестественно жёлтую кожу, как у заядлого курильщика, всколоченные волосы, острый ном, впалые щёки и такие же блестящие глазки-бусинки. По виду, это как раз те самые «гопники» района, шпана, которая стала частым гостем без визитной карточки в местном отделении полиции, отсиживающая по пятнадцать суток в участке. Совсем молодые парни, которые уже имеют наколки на плечах, горланят в три ночи какой-то омерзительный рэп под окнами жилых домов и харкаются сквозь щербинку между зубов. — Не понял, ты чё сказала? — взгляд Ани быстро соскальзывает с помятого рюкзака, крепко сжимаемого первым парнем, и встречается с грубой усмешкой. Пожалуй, не стоило лезть на рожон, не надо было вообще идти в этот переулок, а уж тем более отвечать. Пожалуй, вообще стоило развернуться и уйти. Идея занять денег у друзей в долг уже не казалось такой безумной. Но иногда в нас просыпается что-то, быть может, это наше «неосознанное Я», быть может, это наше «альтер-эго», но так или иначе, а такой неожиданный прилив минутной смелости нередко может привести к печальным последствиям. — У вас мой рюкзак. Будьте добры, верните его. Сейчас же. Чётко, спокойно, без тени страха, который уже вцепился в сердце и поволок его в замёрзшие пятки. Аня не видит, только слышит как шлёпнулся на землю её рюкзак. Она уже готовится вновь настоять на своём, делает шаг вперёд, но едва не падает назад от сильного удара в плечо. Девушка отшатывается, больно ударяется спиной о колючую стену и вцепляется ногтями в серый гранит позади себя, чтобы не упасть. Ноги слегка дрожат, чувству бодрой решимости неожиданно уступает страх и тошнота, подкатившая к горлу. — Что ты там мямлишь?! — Ч-то слышал! Всё-таки, раз уж ты решил быть смелым (или хотя бы попытался таковым быть), то будь таким до конца. Не опровергай раньше времени свою мнимую решимость. Это всегда успеется. Ещё один, но уже не настолько смелый шаг вперёд, ещё один удар, только уже грубее и сильнее. Аня отшатывается, ударяется затылком об острые камешки, локти и лопатки начинают ныть тупой болью, кровь приливает к лицу, а рвота так сильно сковывает всё внутри, что девушка уже невольно сожалеет о своих словах. — Ты ещё не поняла, да?! — девушка ощущает запах перегара ещё сильнее, и тут же чувствует, как её хватают за ворот куртки, и встряхивают так, что слышится треск ниток. Аня пытается вжаться в стену, точно хочет слиться с ней в одно целое, вырваться из этой цепкой хватки, и она уже не замечает, как язык сам начинает лепетать какие-то глупые оправдания. Мозг отключается, сердце бешено колотится, а её ещё раз встряхивают и рычат, что просто так её теперь не отпустят. — Пусти! — Аня бьёт замёрзшими ладонями по рукам, так бесцеремонно ухватившим её за куртку, пытается лягаться и вывернуться. — На помощь! Хлоп. Крик девушки на секунду обрывается, она поникла, тихо заскулила, машинально прикрыв маленькой ладонью пылающую от пощёчины, как огонь, кожу щеки. Правую сторону лица перекашивает от боли, она горит, точно на секунду её пронзили тысячи острых иголок. Девушка осторожно гладит, а затем давит кончиками пальцев на покрасневшую щёку, но тут же отдёргивает руку — слишком больно. — Что ещё скажешь, куколка?! — грубый крик вокруг оглушает со всех сторон, как и чувство беспомощности, захлёстывает с головой и опрокидывает, в висках стучит, горло Ани уже трещит от крика, как ладонь второго парня плотно затыкает ей рот, начиная её душить, а в нос тут же ударяет запах пота и грязи. — Бей её! — На секунду свет между двух фигур исчезает, всё сливается в одну чёрную тьму, кислорода становится слишком мало, и губы девушки беспомощно раскрываются, словно пытаясь уловить хоть ещё чуть-чуть грязного уличного воздуха и отдалить момент столь скоропостижной смерти. — Я бы посоветовал отпустить человека — у нас в армии такое грубое поведение карается расстрелом, — чей-то звучный и властный голос, ни схожий ни с одним из тех, что слышала девушка, смутно прорывается до затянутого дымкой сознания. Злобные угольки, сверлящие Анну насквозь, отворачиваются от её побелевшего лица, парни расступаются, и уже слезящиеся глаза успевают заметить расплывающуюся твёрдую фигуру Наполеона. — Анна? Вы?! — на секунду лицо Бонапарта озаряется лёгкой улыбкой. — Но… — Слышь, дядя, катись отсюда! — всё ещё не отпуская задыхающуюся девушку, гаркнул один из парней. — Я предупреждаю, — секунда, и в руке Наполеона серебряным блеском сверкнула сабля, до этого висевшая на боку, и разрезала темноту, как молния ночное небо где-то на другом конце города. — Отпустите её! Слышится гулкий хлопок, и Аня неловко падает на землю. Улица рвётся от сухого кашля, девушка поджимает под себя гудящие ноги, сжимается в комочек, хватается за грудь, где, сбившись с правильного ритма, стучит сердце, качает чугунной головой и судорожно вдыхает холодный ночной воздух ртом, стараясь не дрожать крупной дрожью. Всё что видит перед собой Аня — пятна. Чёрные куртки парней, словно вымазанные мазутом и воняющие бензином, перекрывают зелёный блестящий мундир, всё смешивается в тусклом свете уличного фонаря. Девушка съёжилась, зажмурилась, слыша лишь бряцанье, тяжёлое дыхание, обрывки выкриков, тупые удары, хлопки, рычание и стук. Хлоп. Шлёп. Щёлк. Бух! Девушке казалось, что эта драка длится уже вечность. Она слышала, как кто-то ухнул и грохнулся рядом с ней, слышала, как в жарком споре кричали друг на друга мужские голоса, но Аня даже не хотела раскрывать глаз — что если этот «кто-то», кто лежит рядом с ней — Наполеон? Но на самом деле всё произошло гораздо быстрее. Девушка сжалась, словно желая исчезнуть из этого тёмного переулка, не замечая, что вокруг больше не слышно никаких стуков и ругани, уже шаркают во время быстрого бега по асфальту подошвы грязный кроссовок. Вдох. Чьи-то крепкие руки сжимают плечи девушки, приподнимают её, заставляя встать на ноги, и слегка встряхивают, словно говоря: «Ну, ну, всё уже закончилось!». Аня вздрагивает, вспоминая, как её так же встряхнули те парни, вновь хочет из последних сил закричать, но, раскрыв глаза, лишь громко выдыхает и, едва сдерживая горячие слёзы, бросается на шею Наполеону. Выдох. Бонапарт вскинул брови в немом удивлении, слегка помедлил, но всё-таки осторожно приобнял девушку, тихо говоря что-то навроде: «Всё хорошо, всё хорошо, не бойтесь!». Его голос окутывает, успокаивает, заставляет забыться и расслабленно вздохнуть. Да, да, всё хорошо. Всё хорошо. Именно эти два слова сейчас так нужны девушке. Она медлит, желая подольше остаться в этих лёгких, но таких заботливых и оберегающих объятиях, медлит, вдыхая полной грудью этот странный, успокаивающий аромат гари и парфюма. Аня с трудом отстраняется и тут же ахает. На аккуратном, но покрытом грязными кляксами, лице с левой стороны расплывается красное пятно, чёрные ресницы слегка подрагивают, ноздри широко раздуваются, на перепачканном лбу проступили некрасивые складки, а на красивых, но потрескавшихся от холодного северного ветра на нижней губе проступили яркие в лунном свете капли крови, больше похожие на россыпь из яшмы и граната.  — О, Боже, да у вас же кровь! — Аня переводит взгляд с обеспокоенных глаз Бонапарта на его припухшие губы, осторожно касается их, вытирая кровь, но Наполеон вздрагивает, неуклюже перехватывает своими холодными пальцами её едва тёплую ладонь и, подождав несколько секунд, опускает вниз. И девушка тут же вспоминает, как уже говорила эту же фразу сегодня, когда Бонапарт во сне прикусил себе щёку изнутри, вспоминает, как принесла ему воды, вспоминает, как они поссорились. Её словно толкают в ледяную прорубь, взгляд опускается вниз, и Аня в тишине лишь смотрит, как розовый язык Наполеона скользит по его шершавым губам, слизывая остатки крови. — Спасибо… — тихо, как будто бы виновато, выдыхает Наполеон и, улыбаясь, слегка опускает голову вниз. — Вам спасибо! — неловко в ответ улыбается девушка, вспоминая, что буквально несколько минут назад Бонапарт спас ей жизнь. Она смотрит на его багровую щёку, думая о том, насколько большим будет кровоподтёк, переводит взгляд на разметавшуюся небольшую чёлку, блестящую от пота, и тут же замечает блеснувшее серебряное лезвие за его спиной и чёрную фигуру, перекрывшую свет уличного фонаря. — Наполеон! Наполеон! Вскрик — и девушка вновь врезалась спиной в серый гранит стены, мельком успев заметить, как слабым блеском сверкнула небольшая серебристая заточка. Жёлтое пятно мелькнуло перед глазами, послышался удар, и в тот же момент воздух загудел от громкого: «Серый, копы замели!», а асфальт задрожал от тяжёлых шагов, переходящих на бег. Наполеон! — Сир! — девушка, заслышав звяканье, рванула к прислонившемуся к стене Бонапарту. — Вы в порядке?! — Да, да, — Наполеон сделал шаг вперёд, отряхивая свой мундир от дорожной пыли, но тут же замер на секунду и сквозь зубы пробурчал. — Чёрт! Взгляд падает на малахитовую ткань, вспоротую ножом, — на месте серебряного пятиконечного ордена зияла дыра, а на белом сукне торчали белые нити от срезанных золотистых пуговичек. Аня смотрит вниз и, заметив в небольшой лужице неестественный стальной блеск, наклонилась, достав из мутной воды награду. Пальцы девушки осторожно касаются гравировки вокруг орла, вытирая грязь с ордена. О, нет! Орёл упал в грязь. — Вы не ушиблись? Вас не ранили? — Аня переводит взгляд с ордена на дырку в мундире, а затем и на уставшего Наполеона. Он вздрагивает, качает головой и с тихим: « Нет. Спасибо!» — принимает из рук свой орден. Шершавые пальцы скользят по холодному мокрому металлу, слабый отблеск падает на изображение серебряного орла. О, нет! Орлу перерезали горло! Бонапарт проводит ногтем по царапине, распоровшей грудь металлической птицей. Если бы не этот орёл, то другой бы орёл сейчас отправился бы на тот свет.  — Ваше величество, — девушка делает осторожный шаг вперёд, точно стараясь заглянуть Наполеону не в лицо, а в душу. — Простите… — Нет, — отрезает Бонапарт, не сразу переводя взгляд с ордена на побледневшее лицо девушке, и тут же спешит добавить, — Это вы простите меня.

***

Когда Наполеон и Аня уже вернулись домой, то вымокли до нитки. На полпути домой начался ливень, заставивший их плутать переулками, перебежками укрываясь под крышами домов, и хлюпать мокрыми ногами по незаметным в темноте лужам. — Вчера солнце было красным, — тихо отметил Бонапарт, когда они уже сидели на кухне. — К дождю… Он не посмел отказаться. Девушке даже не пришлось настаивать — куда же Наполеон пойдёт ночью в дождь в незнакомом городе? — Вы не хотите… Поужинать? — после затяжного молчания тишину нарушает осторожный, но такой заботливый вопрос Ани. Она помнит, как в прошлый раз именно эти слова разозлили Наполеона, но о чём ей ещё спрашивать? Бонапарт уже открыл рот, чтобы возразить, но его красноречиво проурчавший живот ответил за своего хозяина. Бонапарт слегка смутился и лишь кротко кивнул, вспомнив, что он ничего не ел со вчерашнего вечера. Аня лишь улыбнулась. Наконец-то он принял её заботу! Девушка подцепила кончиками пальцами серебристую дверцу холодильника, с лёгкостью распахнула её, но, неудовлетворённым взглядом окинув полупустые полки, нахмурилась. — У меня есть только борщ… — Борщ? — Да, это такой суп. — Судя по названию… — Он очень вкусный! Я уверена, вам понравится! — девушка ободрилась, вытаскивая из холодильника небольшую кастрюльку с супом.

***

Не прошло и пяти минут, как перед Бонапартом дымился приготовленный Аней на обед борщ. Девушка села напротив Наполеона, заранее услужливо пододвинув к нему небольшую корзинку с чёрным и белым нарезанным хлебом. Бонапарт придирчиво посмотрел на тарелку с голубым кантиком и коротко спросил: — С каким хлебом лучше? — С чёрным. Наполеон вновь коротко кивнул и, отломав цепкими пальцами кусочек чёрного мякиша, попробовал первую ложку супа. — Ну как? — с надеждой спросила Аня, слегка наклоняясь вперёд. Бонапарт кисло улыбнулся и, проглотив первую ложку, зашёлся раздражительным кашлем. — Вам не понравилось? — О, нет, нет, — дрожащим голосом ответил Наполеон и, вытирая пожелтевшие от жира губы тыльной стороной ладони, благосклонно улыбнулся. — Он просто слишком горячий… — Рада, что вам понравилось! — засветилась от счастья Аня, усаживаясь обратно. — Я его сама готовила…

***

— Спасибо за всё… — уже через пару минут Наполеон отодвигает пустую тарелку, с недавно кипящим борщом. — И… М, извините за беспокойство. — О чём вы? — девушка забрала тарелку и, вскинув брови, открыла кран с холодной водой в раковине. — Вы меня не беспокоили! — Я сегодня поругался с вами. Это было очень невежливо с моей стороны, что я вспылил из-за какой-то мелочи. Мне жаль, — вроде бы такие сухие слова, но какую улыбку они вызывают у Ани, стоящей спиной к Наполеону, вытирая полотенцем тарелку. — Я не хочу быть обузой для вас. Я ведь фактически живу у вас на незаконных основаниях, вы меня кормите, и вообще… — Ваше величество, — закрыв стеклянную дверцу, Аня поворачивается к Наполеону. — Вы не виноваты в том, что попали в наше время. Это мне стоило бы извиниться, что я зашла к вам в комнату, а потом ещё и нагрубила… — Приятно познакомиться, Наполеон Бонапарт. Для вас просто Наполеон, — император, улыбаясь, протягивает свою широкую потрескавшуюся ладонь в дружелюбном жесте. — Давайте начнём всё с начала, хорошо? — Как скажете, — расцветает в улыбке девушка, вкладывая свою ладонь в его пальцы. — Анна. Для вас просто Аня.

***

Просидев на кухне ещё час, Бонапарт и Аня пришли к выводу, что им надо как можно скорее понять, каким образом здесь оказался Наполеон, и как можно скорее отправить его назад, в прошлое. А пока, он останется здесь, у Анны. Решено было завтра прогуляться по городу и купить Наполеону хоть какую-то более-менее современную одежду, ибо с таким видом, он точно будет привлекать к себе внимание. К счастью, как оказалось, небольшой кошелёк провалился в дырку в старом рюкзаке, так что когда сумку вытряхивали, то он просто застрял в складках. А телефон, хоть и с разбитым экраном, любезно отобрал Наполеон во время драки. «Спокойной ночи!» — они закрыли двери, бухнулись на кровать и, получше завернувшись в одеяло, заснули почти перед самым рассветом. Всё-таки хорошо то, что хорошо кончается. Даже если это только начало.