Статус: есть телохранитель

Вашингтон, 5 декабря, дом семьи Фостер, 23:30 — Пап, не переживай, я в порядке, — я остановилась перед зеркалом, рассматривая бок, где синяк, оставленный выверенным ударом Роса, уже давно принял желто-коричневый оттенок. — Как только результаты будут готовы, меня вызовут в академию. Всю прошлую неделю я провела под домашним надзором папы и Майкла. Оба взяли увольнительную по семейным обстоятельствам и оказали мне максимальную поддержку. Никаких сопливых разговоров, никаких вопросов о будущем, никаких опасений «что, если…», только совместные просмотры футбольных матчей, ужины, тренировки и «военные» шуточки морфлота. Ничего другого мне бы и не хотелось. А если и хотелось, то было проще об этом не думать. Бегство? Нет. Самосохранение. — Сообщи, как только тебя снова допустят к работе. — Есть, сэр, — четко ответила я. — Вольно, — улыбнулся отец в трубку. — Спокойной ночи, боец. — Спокойной ночи. Положив телефон на прикроватную тумбу, я опустилась на постель и уставилась в потолок, лежа в темноте собственной спальни. Вчера оба мои вояки вернулись на службу, и, хотя я была привычна к одиночеству в эти стенах, первый день всегда казался длиннее, а дом пустыннее. Похлопав медведя, подаренного Финном, по плюшевой голове, я тяжело вздохнула. С его дарителем мы не разговаривали уже три недели. Ни одного звонка, ни одной смс, ни единой коммуникации. С его стороны. Впервые инициатором бойкота была не я, а Вулфард. Это был натуральный бойкот, ведь в ответ на мое: «Ты в порядке?» через три дня после боя, не последовало ничего, кроме появившейся галочки прочитанного сообщения. Разговаривать старбой не хотел, хотя, если верить редким и коротким, в пределах минуты, звонкам Сколетти и О’Коннел с ним не было никаких проблем, и вел себя мой временно (надеюсь) бывший субъект образцово. Помассировав переносицу, я закрыла глаза, мысленно возвращаясь к вчерашней финальной беседе с психологом. Мне предстояла еще стрельба и физическая подготовка, но самое страшное — медкомиссия завершилась на этой неделе. Вайлд не шутила — ловушек было много, большую часть которых расставили мозгоправы. Они пытались копать глубоко, сбить с толку, чередовали темы, но мне все же удалось просчитать и тот момент, где на меня попытались навесить социопатию, и тот, где прощупывалась нестабильность и взаимосвязанность эмоций и действий. К подобным тестам нас готовили с двенадцати лет в рамках юридической защиты подопечного. Закон мог требовать правды, но у телохранителя она всего одна — защита субъекта превыше всего. Охрана личной информации о персоне зачастую так же необходима, как и физическая. Вибрация мобильного отвлекла от анализа собственного поведения на встрече с независимым от академии психологом, и я прищурилась на резкий свет дисплея. М.О’К: «Выйди». Нахмурившись, я вытолкнула тело с кровати, сомневаясь, что Маришка набрала сообщение по ошибке. Выйти я могу только из дома, значит… Чертыхнувшись сквозь зубы, я быстро спустилась по лестнице, на ходу зажгла торшер в гостиной и прошла в прихожую, так же щелкая настенным светильником. В дверь тут же раздался короткий и резкий стук. На пороге в темноте холодной ночи стояли Финн и Маришка. Кивнув мне, подруга сказала: — Заберу его в 7.30 с этого же места. Пихнув Вулфарда в дом, заставляя отступить, О’Коннел, не тратясь на прощания, закрыла дверь с той стороны. Посмотрев на ручку, Финн повернул входной замок на три поворота и задвинул цепочку. Моргнув, я отошла еще на пару шагов, подмечая каждую деталь в тишине, которую никто из нас не стремился нарушить. Увидеть его здесь и сейчас казалось слишком ирреальным и неправдоподобным. Как сон, в котором понимаешь, что на самом деле спишь. Кудряшки торчали из-под вязаной синей шапки, слегка намокнув на концах под снегом. Бледное лицо, слепленное из тонких черт, казалось фарфоровым, особенно в контрасте с черными, перетягивающими все внимание, глазами и плотно сжатыми губами. Прислонившись спиной к двери, Вулфард поставил рюкзак рядом с подставкой для зонтов и стащил ботинки носками за задники, не отводя от меня взгляда. Я так же молча смотрела на парня, пока мое участившееся сердцебиение разгоняло кровь по телу, а речевой аппарат пытался получить от мозга информацию, достойную воспроизведения. «Привет, как дела?» — казалось слишком нелепым и плоским. «С ума сошел?» — ничего бы не прояснило. «Как ты?» — виделось глупостью, рискующей спровоцировать вулкан агрессии, искры которой я уже видела в темных, как ночь, глазах Вулфарда. Скинув куртку на пол поверх ботинок, Финн сдернул шапку и отбросил ее прочь, оставшись в майке и черных джинсах. Когда с верхней одеждой было покончено, старбой сошел с коврика для обуви, и это было больше, чем обычный шаг. Яростное проникновение в мое пространство, прострелившее всю дистанцию в полметра между нами. Воздух застыл, по рукам и спине побежали мурашки, тягучесть момента зачаровывала и… прижигала. Еще один шаг. Глубокий тяжелый вздох. Мой совсем такой же, максимальное стремление уловить его фруктовость, аналогов которой просто не существует. Чернота в глазах напротив блестит в полумраке и полна обжигающих углей, выманивающих моего монстра наружу. Длинные пальцы музыканта сжимаются в кулаки, руки по швам, веки опускаются, скрывая поглощающий взгляд своего хозяина. Напряжен, как струна. Грудь тянется вверх в еще одном вздохе, Финн старается удержать контроль, но мы с монстром против. Шаг. Второй. Ладони на скулах. Кожа такая мягкая и гладкая, все еще прохладная после улицы. Фруктовость поселяется в легких. Пальцы скользят выше, скрываются в шелковой пышности кудряшек… Молниеносный перехват за запястья. Остановка. Черные глаза вновь впиваются в мои, и там больше нет углей. Только ревущее пламя костров, и оно не греет. Потому что у костров инквизиции другая цель. Сжечь обвиняемого. «Я так зол на тебя», — взгляд Финна не дает ни шанса на то, чтобы быть непонятым. — «Так, блять, зол». Мой ответ ему не нужен. Это не вопрос. Констатация факта, известного нам обоим. Слова — незваные гости в этом доме с момента его прихода. Наш выбор — действия. В конечном счете, именно они рассказывают, показывают и представляют настоящую ценность. Мучительно медленно его ладони очерчивают мою фигуру от груди до бедер и расходятся в разных направлениях, пока правая не залезает в задний карман домашних шорт, а левая не собирает горсть волос на макушке. Атака следует незамедлительно. Грубое сжатие ягодицы, голову оттягивает чуть назад, и Вулфард набрасывается на мой рот. Жадно. Дико. Без пощады. Парень вжимает в себя и вместе с тем двигается вперед, пока лопатки не касаются стены. Судорожно вздохнув через нос, я обвиваю его шею руками, стараюсь удержаться под этим напором, но это все равно что пытаться отбить пулю деревянной ложкой. Пролезает глубже, покусывает губы, трахает языком рот, вырывает стоны и требует новых. Властно. Возбуждающе. Горячо. Я в щепки. Я в щепки, и мне это очень нужно. Позволяя вздохнуть, Финн не отстраняется полностью, посасывая нижнюю губу, пока его ладонь перемещается с моей задницы на живот и отправляется в путешествие по всему телу тиская, поглаживая и воспламеняя. Расцепив мои руки, старбой отбрасывает их прочь, хватается за края домашней рубашки и дергает их в стороны с таким ожесточением, что разлетаются пуговицы, открывая его взгляду простой спортивный лифчик. Незначительный клочок ткани одним движением отправляет выше, выпуская то, что Вулфарду действительно хочется. Многообещающий трахающий взгляд пенит кровь, пройдясь по мне снизу доверху. Да, пожалуйста. Смотри так на меня всегда. Я тоже хочу только тебя. Склонившись к груди, Финн требовательно подергал губами и без того затвердевшие соски, пуская мурашки во всех направлениях. Пальцы снова скрываются в густой копне его волос, пока я с силой вжимаю в себя этот дарящий острое удовольствие рот, потираясь о жесткость его джинс. Резко выпрямившись, Финн впился в губы, попеременно сжимая груди, играясь с сосками большими пальцами, пока я не застонала, умоляя о большем. Ногти заскребли по пряжке ремня, ладонь накрыла притягивающую ее выпуклость, но тут же слетела от контрудара Вулфарда, требовательно сжавшего мою промежность сквозь шорты. Массируя ее нежными и грубыми сжатиями одной рукой, второй Финн расстегнул джинсы и стянул резинку боксеров, обнажая возбужденную плоть. Позаботившись о защите за еще один сумасшедший поцелуй, он стащил мои шорты до лодыжек и отшвырнул их в сторону, оставив черные трусики на месте. Это не требовало переглядывания. Никакой заминки. Никакой долбанной остановки. Никакого нездесь и несейчас. Именно здесь, сейчас и так. Так лихорадочно. Так необходимо. Так плавяще. Пальцы убирают последнюю хлипкую и влажную границу в сторону, внутренняя сторона бедра прижимается к его внешней, кожа трется о джинсы, колено холодит ремень, создавая контраст с огненными пальцами под ним… Каждое крохотное ощущение от совершенно новой и адски горячей позы в наших отношениях теряется в одном огромном потоке безумия, когда он становится частью меня с одного мощного, пропитанного злостью и страстью толчка. О. Блять. Да. Затылок упирается в стену, пальцы хаотично скользят по спине парня, его лоб в изгибе моей шеи, и он… рычит. Захваченная его неожиданно сильными руками, бешеным ритмом нашего столкновения, я уничтожена этим пробирающимся под кожу звуком. Такого Финна я не знала, лишь изредка замечала где-то в самой глубине его в глаз на доли секунд, а теперь он был со мной, надо мной и во мне. Сильный, требовательный, желающий, сокрушающий и чертовски сексуальный. Настолько, что монстр во мне рычит в ответ, пробираясь наружу, влюбляясь в этого прежде спрятанного Вулфарда сильнее с каждым яростным толчком. Финн прикусывает за шею, вдалбливаясь в меня все быстрее и быстрее, пока не решает, что этого недостаточно. Мы посылаем необходимость дышать, когда его язык вновь трахает мой рот. Посылаем все нормы и правила приличия, трахаясь прямо возле стены в прихожей. Потому что норм, правил и прочей поебени не существует, когда мы настолько соскучились. Настолько злы. Настолько хотим. Хриплые стоны и рыки сливаются в одно, когда наша страсть вырывается наружу слепящим глаза взрывом, разлетаясь по телу сотнями сотрясающих молний. Ноги не держат. Просто в вату. Руки не поднимаются. Желе. Сердце молотом в грудную клетку. Плевать. Финн оседает на пол, не отпуская, не разъединяясь. Я оседаю на него, не готовая не чувствовать его в себе. Руки пролезают под его, голова прячется под подбородком, и я сдаюсь. Глухой всхлип разрывает легкие, объятые фруктовостью, нос прячется в складках майки. Первая слеза. Вторая. Третья. Плотина сорвана. Вцепившись в Вулфарда, я больше не могу сдерживаться. Больше не хочу. Я реву в голос, и это истерика. Я реву в голос, впервые за 11 лет. Я реву в голос, и это нужно. Я реву в голос, а он только сжимает крепче, не отпускает и целует в макушку.