Незачем усложнять

День первый Гольф-клуб «Зелёный лист» располагался на окраине Конохи — там, где город заканчивался и начинались деньги. Идеально подстриженные поля, искусственные пруды с отражённым в них небом, белые тенты и тишина, какая бывает только в очень дорогих местах: густая, мягкая, оплаченная. Сакура вышла из машины и оглядела всё это великолепие с выражением человека, которого привели на казнь и попросили оценить пейзаж. — Так, — сказала она вслух. — Я здесь точно лишняя. — ХАРУНО-САН?! Голос обрушился на неё, как лавина. Сакура обернулась — и едва не отступила на шаг. К ней стремительно приближалось нечто в ярко-зелёном спортивном костюме. Мужчина неопределённого возраста, с блестящей чашеобразной стрижкой, бровями такой густоты, что они жили, кажется, отдельной жизнью, и улыбкой, от которой можно было ослепнуть. — Я — Майто Гай! — провозгласил он, замерев перед ней в позе, излучающей чистую, незамутнённую энергию. — Лучший тренер этого клуба и, не побоюсь этого слова, всего региона! Учиха-сан поручил мне зажечь в вас ПЛАМЯ ГОЛЬФА за два дня! И я клянусь — мы СПРАВИМСЯ! А если не справимся — я обегу это поле двести раз на руках! Сакура моргнула. — ...Здравствуйте, — осторожно сказала она. — А можно без рук? Поле большое. — ХА! Скромность чемпиона! Мне это нравится! — Гай ткнул большим пальцем себе в грудь и сверкнул зубами так, что где-то за его спиной, она готова была поклясться, блеснуло солнце. — За мной, Харуно-сан! Юность не ждёт! «Учиха, — подумала Сакура, обречённо плетясь следом, — я тебе это припомню. Каждую секунду этого припомню». Через час она уже не думала об Учихе. Она вообще ни о чём не думала, кроме одного: как же ненавистен этот маленький белый мяч. — ЕЩЁ РАЗ! — гремел Гай. — Вы напряжены, как самурай перед боем! Гольф — это не война, Харуно-сан, это ТАНЕЦ! Расслабьте плечи! Почувствуйте мяч! Полюбите его! — Я его ненавижу, — процедила Сакура сквозь зубы, замахиваясь. Клюшка свистнула. Мяч остался на месте. Зато комок дёрна взлетел в воздух красивой дугой и шлёпнулся в трёх метрах. — ОТЛИЧНЫЙ удар! — заорал Гай. — По газону! Газон повержен! Теперь попробуем по мячу! — Гай-сан, при всём уважении — я держала скальпель ровнее, чем эту штуку. — Скальпель?! — Гай аж задохнулся от восторга. — Так вы человек ТОЧНОЙ руки! Значит, дело только в доверии к снаряду! ДОВЕРЬТЕСЬ КЛЮШКЕ, ХАРУНО-САН! — Клюшке. Доверяю клюшке, — пробормотала Сакура, снова занося её над головой, как топор палача. — Прекрасно. Звучит как тост на похоронах здравого смысла. Она ударила. Мяч сорвался с подставки — и улетел резко влево, в кусты, распугав какую-то птицу. Сорок первый промах. Она вела счёт. Это было унизительно, но она вела. — УЖЕ ЛУЧШЕ! — провозгласил Гай, нисколько не смутившись. — Вы сдвинули его с места! ПРОГРЕСС! Вода! Перерыв! Юность нуждается в гидратации! И, оставив её одну посреди разорённого участка поля, рванул к кулеру с водой — с такой скоростью, будто за приз. Сакура опустилась прямо на траву, бросив рядом ненавистную клюшку, и достала телефон. В чате с контактом «Учиха С.» было пусто. Она набрала: Сакура: Поздравляю. Ты нанял мне в тренеры стихийное бедствие в зелёном костюме. Ответ пришёл почти сразу — короткий, как пощёчина: Учиха: Гай лучший. Терпи. Сакура: Он заставил меня извиниться перед мячом. ВСЛУХ. Перед мячом, Учиха. Учиха: Помогло? Сакура: ...Нет. Учиха: Сколько промахов? Сакура посмотрела на телефон с подозрением. Прищурилась. Огляделась — нет ли где камеры в кустах. Сакура: С чего ты взял, что я их считаю? Учиха: Ты всё считаешь. Сколько. Она закусила губу. И, чувствуя себя на редкость глупо, честно напечатала: Сакура: Сорок один. Пауза. Три точки появились и исчезли. Появились снова. Сакура смотрела на них, неожиданно для себя затаив дыхание. Учиха: Ты всегда лупила сильнее, чем целилась. Ещё со школы. На физкультуре от твоей подачи прятался весь класс. Сакура замерла. Прочитала ещё раз. Он помнил. Не лицо, не имя в списке — она была уверена, что в первый вечер он с трудом её узнал. А вот это, мелкое, дурацкое — её подачу на школьной физкультуре, от которой однажды чуть не пострадал учитель, — он помнил. Что-то тёплое и совершенно неуместное шевельнулось под рёбрами. Сакура придушила его на месте, как сорняк. «Это ничего не значит, — строго сказала она себе. — Люди помнят всякую ерунду. Он, может, и таблицу умножения наизусть помнит. Зануда». Сакура: Я метила в кольцо. Просто кольцо стояло не там, где надо. Учиха: Конечно. Одно слово. Но Сакура могла бы поклясться, что за ним пряталась — где-то очень глубоко, под тремя слоями льда, — усмешка. — ХАРУНО-САН! — взревел вернувшийся Гай, потрясая бутылкой воды, как факелом. — ПЕРЕРЫВ ОКОНЧЕН! Пламя зовёт! Сакура спрятала телефон и поднялась, отряхивая брюки. — Иду, Гай-сан. Иду спасать ваш газон от себя. К концу первого дня она промахнулась шестьдесят восемь раз, попала по мячу одиннадцать, дважды — почти туда, куда хотела, и один раз — Гай рыдал от гордости — отправила мяч ровно по прямой метров на сорок. — ВЫ РОЖДЕНЫ ДЛЯ ЭТОГО! — ревел он, вытирая слёзы зелёным полотенцем. — Я ВЕРИЛ! Завтра — завтра мы покорим вершины! — Завтра, — выдохнула Сакура, у которой ныли мышцы, о существовании которых она до этого дня не подозревала, — я, возможно, не смогу поднять руки выше пояса. Но спасибо, Гай-сан. Вы... на удивление неплохой человек. Гай замер. А потом его глаза наполнились слезами заново — на этот раз другими. — Это, — прошептал он торжественно, — самые прекрасные слова, что я слышал за неделю. «Бедный, — подумала Сакура, садясь в машину. — Кто же тебя так редко хвалит». Вечером, отмокая в ванне съёмной квартиры, которая теперь — впервые за годы — была оплачена на полгода вперёд, она снова взяла телефон. Поколебалась. И всё-таки написала: Сакура: Одиннадцать попаданий. Запиши в свою смету, инвестор. Учиха: Записал. И, спустя минуту — когда она уже решила, что разговор окончен: Учиха: Завтра приеду сам. Посмотрю, во что вложился. Сакура опустила телефон на бортик ванны и какое-то время смотрела в потолок. — Он приедет посмотреть на инвестицию, — сказала она вслух, для надёжности. — На инвестицию. Точка. Внутренняя Сакура, развалившись где-то под рёбрами, лениво приоткрыла один глаз: «Угу. Тогда чего ты улыбаешься, бухгалтер?» — Заткнись, — сказала ей Сакура. И не перестала. День второй Он приехал к полудню. Сакура как раз отрабатывала замах — уже почти сносный, Гай за утро вбил в неё больше техники, чем она думала, что способна вместить, — когда краем глаза заметила движение у кромки поля. Чёрная машина. И — фигура, вышедшая из неё. Без костюма. Тёмное поло, светлые брюки, тёмные очки. Саске Учиха в выходной версии оказался ещё невыносимее, чем в деловой: костюм хотя бы говорил «я на работе, держи дистанцию», а это — это говорило «я могу позволить себе расслабиться, и тебе всё равно ничего не светит». — УЧИХА-САН! — взревел Гай, бросаясь навстречу с распростёртыми объятиями, от которых Саске уклонился с грацией человека, делавшего это много раз. — ВАША НЕВЕСТА — ФЕНИКС! Она восстала из пепла промахов! Смотрите, СМОТРИТЕ, какой замах! — Вижу, — ровно сказал Саске, снимая очки. Его взгляд скользнул по Сакуре — быстро, считывающе. — Локоть проваливается. Сакура опустила клюшку. — Знаешь, — сказала она сладко, — а я и забыла, какой ты тёплый, солнечный человек. «Здравствуй, Сакура». «Рад тебя видеть, Сакура». Нет? Сразу про локоть? — Здравствуй. Локоть проваливается. Гай за его спиной издал звук, средний между восторгом и рыданием. — Я ОСТАВЛЮ ВАС! — провозгласил он. — Учитель должен уметь отойти в сторону, когда ученик готов! Я буду вон там — отрабатывать удары на руках! ЕСЛИ ПОНАДОБЛЮСЬ — КРИЧИТЕ! И умчался, оставив за собой облако чистого энтузиазма. Стало тихо. Только ветер шуршал в подстриженной траве да где-то вдалеке стучали чужие клюшки. Саске подошёл. Взял со скамьи запасную клюшку — ту, что лежала у её сумки. И замер на секунду, разглядывая её. — Откуда это? — спросил он. Сакура проследила за его взглядом. На рукояти, мелким аккуратным гравированным шрифтом, было выбито: «Не промахнись». — Понятия не имею, — пожала она плечами. — Лежала тут утром. Я думала, ты заказал. Что-то едва уловимое мелькнуло в его лице. Не удивление — он не удивлялся. Скорее... узнавание. Как будто он понял, чьих это рук дело, и не собирался говорить. — Гай, — коротко сказал он. И всё. — А-а. — Сакура хмыкнула. — Трогательно. У меня появился личный мотиватор на металле. — Покажи замах, — сказал Саске, возвращая разговор в деловое русло. — Тот, которым ты хвасталась в переписке. — Я не хвасталась. Я информировала инвестора. — Покажи. Сакура вздохнула, встала в стойку, занесла клюшку — и ударила. Мяч сорвался, пролетел метров тридцать и ушёл вправо, в неправильную сторону. — Локоть, — сказал Саске. — Я поняла про локоть! — Не поняла. — Он положил свою клюшку на скамью. — Иначе бы не проваливался. И — подошёл. Сакура почувствовала это раньше, чем увидела: тёплое присутствие за спиной, совсем близко, на расстоянии вдоха. Он не обнял её — ничего такого. Просто встал сзади и протянул руку, накрыв своей ладонью её ладонь на рукояти клюшки. Вторую руку положил ей чуть выше локтя — того самого, виноватого. — Вот так, — сказал он негромко, у самого её виска. — Не поднимай плечо. Веди от корпуса, не от рук. Локоть — прямой. Голос был ровный, деловой, объясняющий. Совершенно профессиональный. Но он был тёплый. Не ледяной — тёплый. Живой человек, а не та машина, которой его все считали. От него едва уловимо пахло чем-то древесным и дорогим, и его ладонь поверх её ладони была сухой и твёрдой, и Сакура — мастер держать лицо, человек, прошедший сорок один промах и не дрогнувший, — вдруг очень остро ощутила, насколько он настоящий. Это длилось секунды три. — Поняла? — спросил Саске. — Поняла, — сказала Сакура. Голос вышел чуть ровнее, чем ей хотелось бы. Слишком ровный. Подозрительно ровный. И он отступил. Быстро. На полшага раньше, чем требовалось, — так же, как тогда, в переговорной, когда отдёргивал руку от ручки. Так делают не равнодушные. Так делают те, кто очень хорошо контролирует себя — и боится момента, когда контроль может дрогнуть. Сакура отметила это краем сознания. И спрятала — в ту же папку, где уже лежали «пункт восемь» и «он помнит мою подачу». Папка медленно, незаметно для неё самой, становилась толще. — Бей, — сказал Саске, отойдя на безопасное расстояние и снова надев лицо инвестора. Она ударила. Мяч сорвался — и пошёл ровно. Прямо. Красиво. Метров шестьдесят, точно по линии, и опустился почти там, где надо. Сакура замерла. Потом медленно обернулась. — Я... — начала она. — Локоть, — кивнул Саске. — Видишь. — Не порти момент, Учиха, — сказала Сакура, но губы сами расползались в улыбке — настоящей, не наклеенной, дурацкой и счастливой, как у ребёнка, у которого впервые получилось. — Я только что попала. КУДА ХОТЕЛА. Дай мне три секунды погордиться. И тут — на одно короткое мгновение — случилось странное. Саске смотрел на неё. На эту растрёпанную, раскрасневшуюся на солнце, перепачканную травой женщину, которая радовалась попаданию в гольфе так, будто выиграла войну. И уголок его рта дрогнул. Чуть-чуть. На миллиметр. Он не улыбнулся. Учиха не улыбались на людях. Но это было ближе к улыбке, чем всё, что Сакура видела от него за десять лет. — Три секунды, — сказал он. — Потом ещё пятьдесят мячей. До субботы два дня. — Тиран, — вздохнула Сакура, поворачиваясь к подставке. — Инвестор, — поправил он. Где-то на другом конце поля Майто Гай, стоя на руках, заорал что-то про ВЕСНУ ЮНОСТИ и едва не свалился в пруд. В машине по дороге домой Сакура смотрела на свои ладони — те самые, которых полчаса назад касалась его рука. И улыбалась. Не наклеенной улыбкой — настоящей, медленной, хищной. «Он отступил, — думала она. — Слишком быстро отступил. На полшага раньше, чем нужно. Контролирует себя до судорог — значит, есть что контролировать». Это была не влюблённость. Это был азарт игрока, увидевшего слабину в чужой обороне. Потому что денег, которые ей платил Учиха, было мало. Шесть месяцев, разовый перевод, неустойка — это закроет долги, да. Это даст выдохнуть, да. Но «выдохнуть» — не «жить в достатке всю оставшуюся жизнь». А вот стать Учиха — не на бумаге, не на полгода, а по-настоящему, с фамилией, с домом, с банковским счётом без дна — вот это меняло всё. И ещё одно Сакура отметила — холодно, по-деловому. Кольцо на её пальце было её собственным, старым, школьным. Для Ино сошло. Но Хьюга — не Ино. Микото — тем более. Её мать наверняка с одного взгляда отличит ломбардную мелочь от настоящего камня. Сакура усмехнулась. «Что ж, Учиха. Если хочешь, чтобы я прошла твою мать, — придётся раскошелиться на камень. И, держу пари, ты это уже и сам просчитал. Ты же всё считаешь». Контракт давал ей шесть месяцев доступа к мужчине, которого вся Коноха считала неприступным. Шесть месяцев — это очень много, если уметь читать людей с одного взгляда. — Так, Учиха, — сказала она вслух, разглядывая собственные ногти. — Ты думаешь, ты нанял невесту. А я думаю, что ты — самая выгодная инвестиция в моей жизни. И я намерена получить с тебя всё. С процентами. Внутренняя Сакура, развалившись где-то под рёбрами, лениво потянулась и оскалилась: «Вот это другой разговор. Окольцуем красавчика». — Окольцуем, — согласилась Сакура. И только где-то очень глубоко, под азартом, под расчётом, под маской охотницы, шевельнулось что-то предательски-тёплое — память о сухой твёрдой ладони на её ладони и о том, как от него пахло не холодом и не деньгами, а живым человеком. Сакура придушила это на месте. Как сорняк. С этим она разберётся потом. Если оно вообще того стоит. «Главное правило, — напомнила она себе, глядя в окно на проплывающий город. — Влюбить его. Не влюбиться самой. Тот, кто влюбляется первым, — проигрывает». Она ещё не знала, насколько окажется права.