Незачем усложнять

Через два дня позвонил не Саске. Позвонила Карин — его личная помощница. Голос гладкий, как лёд на катке, и такой же холодный. Узумаки Карин — дальняя родня Наруто, рыжая, в очках, с фигурой, которую деловой костюм не скрывал, а подчёркивал. Профессионал до кончиков ногтей — и единственный человек в «Учиха Корпорейшн», который мог позвонить кому угодно от имени Саске и знать наверняка, что тон попадёт в цель. — Харуно-сан? Учиха-сан ожидает вас сегодня в семь. В офисе. Пропуск на ваше имя будет у охраны на первом этаже. Машина за вами подъедет в половину седьмого. — А если я занята? — из вредности спросила Сакура. Короткая пауза. Карин явно не предусмотрела такой реплики в сценарии. — …Мне передать Учиха-сану, что вы заняты? — Не надо, — вздохнула Сакура. — Передайте, что я буду. Какая же ты зануда, Учиха, даже звонишь чужими руками. В трубке повисло молчание — Карин не поняла, к ней это относится или нет. Но в молчании этом было что-то ещё — что-то колючее, настороженное. Женское. То, что Сакура по телефону не считала, но при личной встрече считает мгновенно. — До вечера, Харуно-сан, — сухо завершила Карин и повесила трубку первой. Половина седьмого. Чёрная машина у подъезда — бесшумная, дорогая, с водителем, который открыл ей дверь и не сказал ни слова. Сакура устроилась на кожаном сиденье, провела ладонью по прохладной обивке и поймала себя на нехорошем, сладком чувстве: к такому привыкаешь быстро. Опасно быстро. «Не привыкай, — строго сказала себе она. — Это реквизит. Всё это — реквизит. И машина, и кожа, и даже жених. Особенно жених. Хотя он всё равно будет моим». Башня «Учиха Корпорейшн» возвышалась над вечерней Конохой стеклянной иглой — сорок четыре этажа стали, бетона и чужих денег. Сакура вышла из машины, одёрнула жакет — приталенный, молочного оттенка, от бренда, который она не могла себе позволить и всё равно позволила (рассрочка, третий месяц, кровь из носу, зато идёт безупречно). Под жакетом — шёлковая блузка цвета пыльной розы, заправленная в чёрные зауженные брюки с высокой посадкой. Волосы убраны наверх, ни одна прядь не выбивается. Серьги — маленькие, дорогие, настоящее золото (подарок самой себе на прошлый день рождения вместо оплаты коммуналки за два месяца). И туфли. Лаковые лодочки на тонком каблуке — чёрные, острый мыс, красная подошва. Те самые. Потому что Сакура Харуно скорее не будет есть три дня, чем наденет дешёвую обувь. «Маска стоит дороже лица, — подумала она, шагая ко входу. — Но лицо без маски никому не нужно». Охрана на первом этаже проверила пропуск, кивнула. Лифт — зеркальный, бесшумный — понёс её наверх, на сорок второй. Двери разъехались. И первое, что она увидела, — Карин. Узумаки Карин ждала её у лифта — и это было не совпадение. Это была демонстрация. «Я здесь первая. Я хозяйка этого этажа. Ты — гостья». Рыжие волосы — идеально уложены. Очки — в тонкой дизайнерской оправе. Деловой костюм — подогнан по фигуре так, что линия бедра читалась безошибочно. И — Сакура опустила взгляд автоматически, по привычке считывать людей с ног, — туфли. Чёрные. Лаковые. Острый мыс. Красная подошва. Те же самые. Их взгляды встретились — и обе посмотрели вниз. Одновременно. И подняли глаза обратно. Молчание длилось ровно секунду. Но за эту секунду между двумя женщинами произошёл целый диалог — беззвучный, молниеносный, древний, как сама женская природа: «У тебя мои туфли». «Нет. У тебя — мои». И в глазах Карин — за профессиональной вежливостью, за гладкой маской помощницы — мелькнуло кое-что ещё. Оценка. Пересчёт. И — раздражение. Потому что розоволосая самозванка перед ней была одета не как «бывшая одноклассница из провинции». Она была одета как женщина, которая знает цену каждой нитке на себе. — Харуно-сан, — Карин улыбнулась — профессионально, безупречно и абсолютно ненастояще. — Прошу за мной. Учиха-сан ожидает в переговорной. — Спасибо, Карин-сан, — ответила Сакура так же безупречно. И добавила, проходя мимо, лёгким, небрежным тоном: — Отличные туфли, кстати. Спина Карин окаменела. На полсекунды. Потом она развернулась и пошла вперёд, цокая каблуками по мрамору — чуть громче, чем требовалось. Переговорная была на том же этаже — за стеклянными дверями с матовой полосой. Длинный стол тёмного дерева, кожаные кресла, панорамное окно от пола до потолка, за которым город расплывался в вечерних огнях. Пусто — никого, кроме одного человека у дальнего края стола. Саске. Без пиджака. Белая рубашка, рукава закатаны до локтя — он, видимо, работал до последней минуты и просто не стал переодеваться. Верхняя пуговица расстёгнута. Перед ним — тонкая тёмная папка и два стакана воды. Он поднял глаза, когда они вошли. И — Сакура это отметила с профессиональным удовольствием — его взгляд скользнул по ней. Быстро. Считывающе. Жакет, блузка, брюки, туфли. Мгновенная калькуляция — она почти слышала, как за этими чёрными глазами щёлкнул внутренний калькулятор: жакет — такой-то бренд, блузка — шёлк, туфли… Туфли он узнал. Он видел такие на Карин каждый день. «Интересно», — подумал Саске, не меняясь в лице. Харуно, которую он помнил вечно без денег, в заштопанных кедах и с рюкзаком, — стояла перед ним в образе, стоившем его среднемесячный бюджет на обеды. Либо она действительно хорошо зарабатывает. Либо тратит всё до копейки на то, чтобы выглядеть так, будто хорошо зарабатывает. Оба варианта его устраивали — для его целей годился любой. — Садись, — сказал он, кивнув на кресло напротив. Карин замерла у двери — ждала. — Карин, — не поворачиваясь, произнёс Саске. — Свободна. Я позвоню, если понадобишься. Пауза. Крохотная. Но Сакура — мастер микродвижений — успела заметить: как побелели костяшки Карин на ручке двери. Как дёрнулся мускул у неё на скуле. Как красные губы сжались на долю секунды — и тут же разжались в безупречную улыбку. — Конечно, Саске-кун. — Голос — мёд и битое стекло. — Если что-то понадобится — я на месте. Как всегда. «Как всегда» — было адресовано не ему. Это было адресовано Сакуре. «Я здесь каждый день. Двенадцать часов. Пять лет. А ты — гостья на один вечер». Дверь закрылась. И Сакура — против воли, несмотря на маску, несмотря на роль — почувствовала укол. Маленький, ядовитый, знакомый. Потому что Карин была права: она действительно была рядом с ним каждый день. Знала его график, его кофе, его привычки. А Сакура — гостья. Пришла подписать бумажку и уйти. «Пока — гостья, — поправила она себя, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу. — Но ненадолго». — Читай, — сказал Саске, пододвигая к ней папку. — Подписываешь то, что прочитала. Потом «я не видела» не принимается. — О, я всегда читаю мелкий шрифт, — Сакура взяла папку двумя пальцами, — в мелком шрифте, Учиха, прячется вся правда о человеке. Она начала читать. И постепенно перестала улыбаться — потому что документ был хорош. Сухой, выверенный, безжалостно профессиональный — и при этом неожиданно человеческий, будто его составлял тот, кто заранее предусмотрел все места, где одна из сторон могла бы пораниться, и аккуратно их обтесал. Срок: шесть месяцев. С возможностью пролонгации по обоюдному согласию. Предмет: публичное исполнение роли невесты на семейных, корпоративных и светских мероприятиях по согласованному графику. Она читала дальше. Гардероб, стилист, салоны — всё за счёт стороны Учихи. Конфиденциальность. Неустойка за разглашение — сумма, от которой Сакура присвистнула бы, если б не маска. А потом она дошла до строчки с ежемесячным содержанием. Прочитала. Моргнула. Прочитала ещё раз — медленно, цифру за цифрой, словно та могла оказаться опечаткой. Не оказалась. Потому что цифра закрывала долг. Не частично — целиком. И ещё оставалось. Оставалось столько, что можно было впервые за годы выдохнуть. Снять нормальное жильё. А если не транжирить — отложить на своё, собственное. Внутри полыхнуло — жадно, горячо, торжествующе. Вот оно. Вот ради чего всё. Маску она удержала — почти. Лишь на дне зелёных глаз сверкнуло голодное. И Саске, разумеется, это заметил. Он всегда замечал. — Устраивает? — спросил он ровно. Без насмешки. Хуже — без интереса. Как строчку в смете. — Более чем, — сказала Сакура небрежно, переворачивая страницу. И тут наткнулась взглядом на восьмой пункт. Прочитала. Перечитала. И не сдержалась — фыркнула. Пункт 8. Интимная близость между сторонами исключена. Отношения носят исключительно деловой характер. Любые проявления личного характера расцениваются как нарушение условий договора. — Так, — она подняла глаза на Саске, и в них заплясал тот самый дьявол. — А вот это уже интересно. Учиха, ты что, всерьёз вписал в контракт пункт о том, что мы не будем спать вместе? — Это стандартная формулировка, — сказал он, не моргнув. — Защищает обе стороны. — От чего? — Сакура подалась вперёд, и в голосе зазвенело откровенное веселье. — От моих коварных посягательств на твоё тело? Учиха, ты себе льстишь. Что-то едва уловимое дрогнуло в его лице. — Это защищает тебя, — сказал он спокойно. — Чтобы потом, когда контракт закончится, ты не решила, что между нами было что-то ещё. Чтобы не было… осложнений. Чувств. Незачем усложнять. И вот тут Сакура перестала смеяться. Потому что под холодной формулировкой она вдруг услышала другое. Не «я тебя не хочу». А «я никого к себе не пускаю». Это был не пункт контракта. Это была стена. Высокая, гладкая, без единого выступа, чтобы зацепиться. Кто-то когда-то выстроил её кирпич за кирпичом — и Сакура, которая сама всю жизнь строила стены, узнала чужую с первого взгляда. Профессиональная солидарность, не иначе. — Знаешь, Учиха, — сказала она тихо, уже без ёрничества, — а ведь ты вписал этот пункт не для меня. Ты вписал его для себя. Саске замер. На одну секунду — всего на одну — в переговорной стало очень тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то этажом ниже гудит кондиционер. — Подписывай, — сказал Саске. Ровно. Но на полтона ниже, чем раньше. И Сакура поняла, что попала. Прямо в трещину, о существовании которой он, кажется, и сам предпочитал не знать. Она не стала добивать. Она вообще была доброй — в этом и состоял её главный, тщательно скрываемый недостаток. — Дай ручку, — сказала она легко, разряжая воздух. — И, кстати, пункт восемь меня полностью устраивает. У меня, представь, очень высокие стандарты. Так что не обольщайся, жених. Уголок его рта дёрнулся — почти незаметно. Не улыбка. Намёк на то, что где-то глубоко в этом человеке улыбка всё-таки водилась. Он протянул ей ручку. Тяжёлую, чёрную, дорогую. И когда Сакура брала её, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Короткое прикосновение. Случайное. Ничего не значащее. Но Сакура, мастер читать людей по микродвижениям, почувствовала, как он — едва-едва — отдёрнул руку. На полсекунды раньше, чем требовалось. Так делают не равнодушные. Так делают те, кому не всё равно и кто очень не хочет, чтобы это было заметно. «Интересно», — подумала Сакура, расписываясь внизу страницы. Размашисто. Уверенно. Красиво — почерком успешной женщины, которой у неё никогда не было. — Готово, — сказала она, придвигая папку. — Поздравляю, Учиха. Теперь я официально твоя невеста. На бумаге. Саске забрал папку. Сверил подписи — внимательно, строка за строкой, будто она могла подсунуть ему чужую руку. Кивнул один раз — коротко, по-деловому, окончательно. Достал телефон, набрал короткое сообщение, отправил и убрал обратно во внутренний карман. — Готово, — сказал он. — Что готово? — Первый перевод. Утром придёт на твой счёт. — Уже? — А зачем тянуть. — Он поднял на неё глаза — чёрные, спокойные, считывающие. — Ты ведь поэтому согласилась. Незачем усложнять. Это было сказано без презрения. Без укора. Хуже — без всякого интереса. Как факт. Как строчку в смете. И именно поэтому это царапнуло — там, где Сакура не ждала, что ещё способна царапаться. — Это, кажется, твоя любимая фраза, — улыбнулась она. — А ещё я заметила, какой ты проницательный. Аж страшно. Береги этот дар, Учиха. С ним очень одиноко живётся. И — она готова была поклясться — на секунду что-то в его лице дрогнуло. Но он уже опустил взгляд обратно в ноутбук. Сакура собрала сумку, поднялась — и тут дверь переговорной открылась. Карин. С подносом — два стакана воды, которые были не нужны (на столе и так стояли), блокнот, который не просили. — Саске-кун, — медовый голос, — забыла уточнить: завтра утренний слот с подрядчиками перенёсся на девять. И на вечер у тебя… — она бросила быстрый, цепкий взгляд на Сакуру, — ничего? — Ничего, — ровно подтвердил Саске. — Спасибо, Карин. Проводи Харуно-сан до лифта. — Конечно. Они шли по коридору — Сакура впереди, Карин чуть позади, — и тишина между ними была как натянутая струна. Каблуки — одинаковые, чёрные, лаковые, красная подошва — цокали по мрамору вразнобой, как два метронома, не желающих совпадать. У лифта Карин нажала кнопку вызова. И, не оборачиваясь, негромко произнесла: — Харуно-сан. Дам вам один совет — бесплатно. — Пауза. — Не путайте контракт с близостью. Что бы там Саске-кун вам ни наобещал, вы у него — функция. Удобная, оплаченная, временная. — Она наконец обернулась, и за стёклами очков блеснуло что-то холодное, личное, очень женское. — Я знаю его не по бумагам. Очень близко знаю. С моего первого года здесь. — Лёгкая, ядовитая улыбка тронула красные губы. — И поверьте, между «он со мной спал» и «он меня выбрал» — пропасть. Я в неё уже падала. Так что не обольщайтесь, что вы чем-то отличаетесь. Вы просто новее. Лифт звякнул и раскрылся. Сакура шагнула внутрь. Обернулась. Посмотрела на эту рыжую, красивую, умную женщину, которая годами ходит рядом с Учихой — и однажды, в свой первый год, получила от него ровно одну ночь и ни грамма больше. И с тех пор живёт этой ночью, как голодный живёт памятью об одной-единственной сытости. И в которой — Сакура видела ясно, как при свете дня — горит не профессиональная преданность, а нечто куда более личное. И куда более безнадёжное. — Спасибо за откровенность, Карин-сан, — мягко сказала Сакура и улыбнулась — тепло, почти сочувственно. — Только знаете… то, что человек один раз вас не выбрал, обычно не значит, что он плохой. Это значит, что он выбрал. Просто не вас. — Пауза. — И повторно вешать это на каждую новую — не лучшая стратегия. От этого никто не возвращается. Двери лифта закрылись прямо на её спокойном лице. Карин стояла в пустом коридоре на сорок втором этаже, стиснув блокнот так, что побелели пальцы. А потом развернулась на одинаковых с Сакурой туфлях и пошла обратно к кабинету — прямая, безупречная, профессиональная. И ненавидящая — теперь уже по-настоящему, потому что розоволосая попала туда, куда не следовало.

***

Через несколько дней. Понедельник в башне «Учиха Корпорейшн» начинался в семь утра и не терпел поэзии. Саске сидел во главе длинного стеклянного стола на сорок втором этаже, и перед ним веером лежали отчёты: тендер на жилой комплекс в Сэтагая, смета по торговому центру, претензия от подрядчика, который явно переоценил собственную смелость. Саске работал так же, как жил, — без единого лишнего движения, без лишних слов, без лишнего воздуха. Совет директоров боялся его молчания больше, чем чужого крика. Крик хотя бы понятен. А молчание Учихи могло означать что угодно — вплоть до того, что к вечеру ты больше здесь не работаешь. — Цифры по второму объекту не сходятся, — произнёс он тихо, и трое взрослых мужчин в дорогих костюмах синхронно вспотели. — На четыре процента. Перепроверьте. К обеду. Они закивали и заторопились прочь — слишком быстро для людей такого статуса. Когда дверь за ними закрылась, в кабинет вошла Карин и положила на стол конверт. Кремовой плотной бумаги, с тиснёным гербом. Саске узнал герб сразу. Хьюга. Внутри — приглашение, отпечатанное на дорогой бумаге безупречным шрифтом. Благотворительный гольф-турнир. Ужин. «В тёплом семейном кругу». И ниже — приписка от руки, аккуратным, знакомым с детства почерком матери, которой, разумеется, переслали копию первой: «Саске-чан, нас пригласили Хьюга. Будут сёстры Хьюга. И, разумеется, твоя невеста — нам всем не терпится с ней познакомиться. М.» Карин стояла рядом — и он поймал на себе её взгляд. Быстрый, цепкий, считывающий. Она прочитала конверт раньше, чем положила на стол — это было очевидно. — Что-то ещё? — спросил Саске ровно. — Нет, Саске-кун. — Безупречная улыбка. — Ничего. Она вышла. А Саске положил карточку на стекло стола. Очень ровно. Параллельно краю. «Будут сёстры Хьюга» — это не приглашение. Это смотрины. Он откинулся в кресле и потёр переносицу. Хьюга владели половиной бетонных заводов региона, логистикой, связями в трёх министерствах. Союз двух семей был бы не браком, а слиянием активов — и его мать, при всей её искренней, настоящей любви к «живым чувствам», прекрасно понимала арифметику. Микото была не из тех, кто путает сердце и бухгалтерию. Она хотела, чтобы рядом с сыном был живой человек, — но если этот живой человек ещё и приносил с собой бетонные заводы, мать была бы последней, кто стал бы возражать. Невеста Учихи — это не просто женщина. Это должность. С обязанностями, с требованиями, с конкурсом. И с другими претендентками, у которых за спиной фамилии, капиталы и три поколения нужных знакомств. А у его невесты за спиной были контракт, кредитная карта и розовые волосы. И — он мельком вспомнил вчерашний вечер — туфли, стоившие столько же, сколько Карин носила за полгода. Либо Харуно зарабатывает лучше, чем говорит. Либо тратит всё до копейки на то, чтобы этого никто не узнал. Второй вариант был опаснее и интереснее. Саске посмотрел в окно — на город, лежавший внизу серой, упорядоченной картой. Потом потянулся к телефону. Логика была проста. Если её выставляют на смотрины — её нужно вооружить. Невеста, которая опозорится на поле Хьюга, опозорит и его. А этого Учиха не допускал. Никогда. Ни в чём. Он нашёл в списке контактов свежую строчку — «Харуно С.» — и нажал вызов. Сакура взяла трубку на восьмом гудке — судя по эху и шуршанию, из примерочной какого-то бутика. — Алло-о, мой фиктивный жених! — пропела она, и в голосе звенело почти неприличное хорошее настроение. — Секундочку, я тут не могу выбрать между бордовым и изумрудным, и это вопрос жизни и смерти. Ты какой больше лю… а, неважно. Беру оба. Спасибо твоей карте, она у нас сегодня героиня. — У нас турнир, — сказал Саске, проигнорировав всё. — В субботу. Гольф. Потом ужин у Хьюга. Пауза. Шуршание прекратилось. — Гольф, — повторила Сакура таким тоном, будто он произнёс слово «эксгумация». — Саске. Я не играю в гольф. Я вообще не уверена, что когда-либо держала клюшку в руках. Я её, кажется, даже вживую не видела. — Я знаю. — Тогда зачем ты вообще… — Поэтому в четверг и в пятницу с тобой будет тренер. Я оплачу. — Постой-постой-постой. — Тон сменился мгновенно. Игривость слетела, как ненужная шаль, — и под ней оказалось что-то острое, собранное, профессиональное. — Хьюга? Те самые Хьюга? — Знаешь их? — Учиха, их вся Коноха знает. — Сакура фыркнула. — Вторая семья города после вас. О них в светской хронике пишут через страницу. Я просто понятия не имею, на чём именно они сидят — но что они где-то очень высоко сидят, в курсе даже бездомные кошки. — Пауза, и голос стал жёстче. — Если это смотрины — а это смотрины, я по твоему молчанию слышу, — я должна знать поле боя. Кто там будет, кто против меня и чего от меня хотят. Саске на секунду удивился. Не вопросу. А тому, что она задала правильный вопрос. Не «что мне надеть», не «а там будет красиво». А — «кто против меня». Шесть предыдущих спросили бы про платье. — Старая семья. Бетон, логистика, связи, — сказал он, чуть медленнее, чем собирался. — У них две дочери. Старшая — Хината. Младшая — Ханаби. Моя мать… рассматривает варианты. Параллельно тебе. — Хината, — медленно повторила Сакура, и в голосе зазвучало что-то тёплое и одновременно настороженное. — Хьюга Хината. Тихая, лавандовые глаза, заикалась, когда волновалась? — Знаешь её? — Мы учились в одной школе, Учиха. — Сакура хмыкнула. — Хорошая девочка. Очень. Из тех, кто в обморок падал от одного взгляда определённого блондина. Я даже думала, может, у них с Наруто… — Она осеклась, перестроилась. — Ладно. Это уже не моя зона. Значит, так: я еду не знакомиться с милой семьёй жениха. Я еду отбивать тебя у наследницы. На её собственном поле. В игре, в которую я не умею играть. — Да. — Великолепно, — выдохнула она. И вдруг рассмеялась — тем самым живым, неотрепетированным смехом, который у неё прорывался раньше, чем срабатывала маска. — Обожаю проигрышные позиции. С них приятнее всего побеждать. Адрес тренера скинь. И… Саске. — Что. — Купи мне приличную клюшку. — Пауза. — Не из жалости. Из стратегии. На дешёвой я буду выглядеть как самозванка, а самозванку Хьюга учуют с другого конца поля. Хорошая клюшка — это половина блефа. Саске молчал секунду. Потом — коротко: — Логично. — Я вообще логичная, когда дело касается денег, — мурлыкнула она. И повесила трубку первой — раньше, чем он успел это сделать сам. Саске опустил телефон на стол. Очень ровно. Параллельно краю. И поймал себя на том, что угол его губ опять — едва, на миллиметр — дрогнул. Раздражающая привычка. Появилась недавно. Ровно с того дня в парке. Надо будет проконтролировать.