Маленькие истории об эльфах и не только от TheLionInMyBed

Маглор облизнул губы — на языке была соль. — Король мертв. — Да здравствует король! — Маэдрос стряхнул с развернутой перед ним карты сухие листья. — Полагаю, теперь это Тургон. Будет сложно согласовывать с ним свои действия — он же спрятался Манвэ знает где. — Маэдрос не дождался, пока они раскинут шатры, разложив бумаги прямо в грязи и придавив булыжниками углы, и теперь склонился над ними, хмуря брови с таким видом, будто разгром можно вдруг превратить лишь в тактическое отступление благодаря одной силе мысли. — Фингон мертв, — повторил Маглор. Эти слова он репетировал про себя с того самого мига, как впервые узнал новость, пытаясь удостовериться, что способен передать ее с должной нотой. Не каждый день извещаешь своего сюзерена, что его король мертв. Не каждый день говоришь кому-то, что возлюбленный его мертв… Будто бросил камень в колодец — и бульканья по воде не услышал. — Да, — сказал в ответ Маэдрос. — Я и в первый раз услышал тебя. Я калека, но не глухой. Не знаешь, сколько лошадей мы потеряли? Сделай доброе дело — помоги мне их подсчитать. Дело младшего брата — подтолкнуть старшего. Дело поэта — сорвать маску так, чтобы обнажить правду, какой бы уродливой она ни была. — Наш кузен… — опять сказал Маглор. — Как и много других. Азагхал, Халдир, Бор и все его сыновья — и это если только о королях, — Маэдрос бросил хмурый взгляд на наруч на правой руке и принялся стаскивать ремень, пристегивающий его к запястью. — Неизвестно пока, живы ли Куруфин и Амрас. Потому мне и нужно знать расположение лошадей. — Он умер в одиночестве. — Как все мы умрем. Маглор, лошади! Будь так добр! — Маэдрос наконец поднял взгляд. Левая сторона его лица вся была… — Что случилось?! — голос Маглора был сиплым — кричал, раздавая приказы, да и просто кричал… — Там были балроги, — пояснил Маэдрос и усмехнулся… и в трещинах в опаленной коже выступила сукровица. — Были. …и глаза его были серыми, как потускневший свинец, как пепел костра, что потух… как сизые тучи. Позднее, когда пришло бы время переносить стих на бумагу, Маглор подобрал бы верное слово. А теперь он сказал: — Ты любил его. Маэдрос опять потянул за ремень. — Ты считаешь, это важно теперь? — Да. — Он мертв, — Маэдрос продолжал стягивать лямки. — А мы живы. Но если ты не прекратишь сопротивляться приказам и не скажешь, сколько у нас осталось коней, я позабочусь о том, чтобы ему не было одиноко в Чертогах. — Ты уже позаботился! Маэдрос нарочито медленно отпустил наруч. — Я не Карантир. — Оба мы знаем, что не он виноват! — Я к тому, что не позволю тебе меня подстрекать! Что, если б я бесновался, рыдал, проклинал всех известных богов — у тебя вышла бы песня получше? Легче было бы подобрать красивую ноту и притвориться, что все это случилось с кем-то другим? Да. Было бы. В его песнях брат был благородным, красноречивым, устрашающим в своей ярости. А не усталым, скупым на слова, с прилипшей к лицу маской иронии и отчужденности. В песнях Маглор был золотоголосым сыном Феанора, что вел армии в бой и ввергал в прах предателей… а не поэтом в измятом доспехе, со стертой ногой, отчаянно хотевшим в уборную. В песнях все станет драмой, но драмой со смыслом. Все эти смерти получат смысл… хоть какой-то… — Тем, кто придет нам вослед, важно будет понять, что здесь случилось. — Мы проиграли. Что еще требуется говорить? — взгляд Маэдроса немного смягчился; он встал, подошел к Маглору и положил ладонь ему на плечо. — Но вослед нам придут. И — ради них! — ты знаешь, что должно делать. Маглор вновь облизнул губы. Может быть, это вкус крови Ульдора — поэма об этом была бы очень красивой — но вряд ли, на самом деле. Просто кровь. — Лошади. — Да. Спасибо тебе, — Маэдрос стиснул зубы, дрогнула его челюсть… и Маглор подумал на миг — понадеялся! — что вот сейчас наконец он заплачет. Но тот не заплакал. Развернулся в сторону карты. В конечном итоге, Маглор никаких песен писать так и не стал. По его мнению, то была лучшая дань, что он сумел бы воздать.