Маленькие истории об эльфах и не только от TheLionInMyBed

За любое творение нужно платить. Кто мог знать об этом больше сына Мириэль Териндэ? Феанор знал, что плата будет высока — и так оно и вышло. Он знал, что будет больно — и было больно. Чего он предвидеть не мог — так это ноющего чувства потери, пришедшего вослед. И вот он держал в ладонях драгоценные камни… нет, «камни» было словом, недостаточным для того, чем они были. Он держал Сильмариллы — и видел: они свет, они жизнь и они надежда. Он видел: они — величайшее из его творений, величайшее из творений, созданных когда-либо руками Детей Илуватара… или тех, что когда-либо будут созданы. Этого должно было хватить. Не должно было его преследовать чувство опустошения, будто он вишня, из которой извлекли косточку. Он не мог работать: не успев разгореться, вдохновение в нем гасло и умирало. Мастерская и кузница были завалены брошенными чертежами и наполовину законченными изделиями. Отец спросил, не хочет ли он обсудить какие-нибудь свои новые теории — и Феанор врал и изображал столько фальшивых улыбок, что внезапно ощутил сродство со своей мачехой. Он не мог есть: никакая пища не заполняла ту зияющую дыру, которая в нём разрослась. Сыновья шушукались между собой, когда он отталкивал любимые яства, даже их не попробовав, — но ни один не осмелился озвучить свои тревоги ему в лицо. Он не мог спать: он лежал, свернувшись калачиком на боку и обхватив грудь руками, и баюкал себя, и неотрывно глядел в серебряную тьму, стекающую с Телпериона. Спустя неделю такого ночного досуга Нерданель, которая всегда считалась мудрой и, к тому же, много знала о творчестве и ещё больше — о Феаноре, пощекотала его за бока, обвинила в том, что он делает из мухи слона, и потянула к себе в объятия. И он любил ее: словами, губами, искусными пальцами мастера, — но ему ни разрядки, ни облегчения ее прикосновения не принесли. — Тоже мне драма! — пробормотала она, повалила его на спину и вдавила в кровать, скользнув внутрь него влажными от слюны пальцами. Ладони ее были грубыми и мозолистыми — вина долгих часов с резцом, точащим камень, — но она лепила из его тела с той же искусностью, что из глины. И этого было мало, мало для того, что он потерял — но она удержала его от распада, соединила его воедино, наполнила так, что он задыхался, содрогался и рассыпался на осколки, и под закрытыми веками вспыхивал белый свет. Она отвела от лица его волосы, поцеловала в шею и прошептала: — Спи уже. Но он не спал. Он подождал, пока ее дыхание выровняется, а затем выскользнул из постели и тихо пробрался в коридор. Он крался по лужайке в кузницу; каждая травинка на лугу сияла, словно покрытая серебряной филигранью от света Древа, и он мог бы остановиться и полюбоваться открывшимся зрелищем — но в кузнице ждала его красота куда большая. Дверь отворилась без скрипа — а как же иначе: и петли, и замок были сделаны им собственноручно, — и он захлопнул ее за своей спиной. У ларца, в котором они хранились, не было никакого ключа — ведь ключ могут украсть. Нет, Сильмариллы были укрыты от недостойных глаз сложнейшим замком с секретом, разгадку к которому не знал никто, кроме него самого. Нежно, словно любовник, он тронул пальцами самоцветы-ключи, нажал на тайные выемки, проследил подушечками незаметные линии гравировки — и вот шкатулка бесшумно распахнулась ему. И из-под крышки вырвался свет — чистый, сияющий, как сами Древа в цвету, — и он, окутанный этим сиянием, не сумел подавить восторженный вздох. Такие гладкие — зачем грани камню, наполненному живым светом? Такие прохладные под его пальцами… и их сияние разгоралось тем ярче, чем он сильнее сжимал их в руках. «Они меня знают! — подумал он, — отвечают на прикосновения!» Свет их был так силен, что он мог разглядеть тонкие косточки своих пальцев, тенью просвечивающие через кожу. Он прижал их к груди, уронив голову, чтобы губами коснуться их гладкой поверхности. От его рук они уже потеплели. Но просто держать их ему было мало, так мало. Они были частью его самого, разлученные с ним слишком надолго, и он знал, со всем туманным откровением сна, как это излечить. В кузнице было масло для закалки стали. Едва понимая, что делает, Феанор смазал им пальцы и ввёл в себя сначала два… потом три пальца, ощутив к Нерданель благодарность за то, что та уже его подготовила. Под слоем масла камни сияли так странно, их блеск преломлялся и дробился сотнями тысяч радуг. Он встал на колени, взял первый камень и прижал к тугим мышцам своего входа. Вся душа его билась в жаждущей агонии, но тело сопротивлялось, неохотно уступая вторжению… но вот, с резкой скользкой вспышкой наслаждения, все получилось. Феанор ахнул, бедра его затряслись, слипшиеся от пота пряди волос упали ему на лицо. Сказать честно — а Феанор был слишком большим гордецом, чтобы лгать — вздохи его были скорее похожи на всхлипы, а по щекам заструились слезы. Камень угнездился внутри тяжестью, полнотой, целостным совершенством — всем тем, чего он был так долго лишен. Второй Сильмарилл протолкнуть было легче, чем первый. Тело уже было воле послушно, приняв собственную нужду, и встретило вторжение с радостью. И вот уже два из них были внутри, елозя друг о друга… и вдруг так задев внутри него какое-то место, что он рухнул на четвереньки и издал вопль. Так много — и все же пока недостаточно! Он лег на спину; каменный пол мастерской холодил распаленную плоть. Вожделение все росло, и, пока одной рукой он возвращал последний Сильмарилл в его дом, пальцы другой он сомкнул вокруг своего члена. И беспомощно толкнулся в кулак, в то время как Сильмариллы дарили ему ласку внутри, и их прохладный огонь разжигал в его крови жажду, радость и скорбь — все эти чувства, что так долго были ему недоступны. И в нем возгорелся свет — такой чистой и такой яркой вспышкой, что, когда он смог взглянуть на себя, то был поражен, что его тело почему-то не светится. Разрядка была так близка, мышцы судорожно сжимались, стискивая камни все туже и даря наслаждение все больше и больше… И оргазм ударил его сверкающим взрывом — сияния чище он прежде не видел ни разу. Да понимал ли он свет до сих пор? Понимал ли себя? Феанор был захвачен силой этой внезапного ошеломляющего ясновидения; стены мастерской его были звуконепроницаемы, никто из досужих сплетников-домочадцев не застиг бы его тут, в задранной ночной рубашке, с бедрами, скользкими от пота, масла и семени. Следовало срочно сделать научные записи до того, как рассвет заберет у него это новое видение, произвести расчеты, подготовить сильмы-кристаллы — и Феанор поспешил приступить к работе. Но лишь только он встал, камни внутри него пошевелились… и он понял, что позабыл кое-о чем в своей отчаянной спешке… Но все же, он ведь был гением! В конце концов, он сам их создал! Не должно будет стать непосильной задачей достать их обратно.