Aftersound

Юнги распахнул дверь слегка запыхавшийся и взволнованный. Но вопреки случившемуся с ним приступу эмоциональности - "О! Ты пришел", он, в целом, выглядел хуже: лицо приобрело болезненный оттенок, на теле, в самых неожиданных местах, красовались зелено-желтые синяки. Взгляд помутнел - радужка непроглядно-черного затягивающего оттенка будто замылилась по краю и потускнела, да и белки цвета слоновой кости — наверняка признак неутешительный. — Проходи, я тут… Мы, — он исправился, понизив голос, и прокашлялся, как-то лениво отступив назад. — Мы недавно только, эээ, вернулись с прогулки, так что не успели ничего… Чай будешь? Тэхен смотрел в совершенно незнакомые глаза и медленно падал в омут безнадежно затягивающей теплоты. Но чувствовал: все это — не для него. И не из-за него. Он спустил маску до подбородка и спросил, ненадолго вогнав Юнги в ступор: — Чимин здесь? Мин несколько раз рассеянно моргнул, бросил взгляд на дверь, ведущую в комнату, и утвердительно кивнул. Почему-то первым впечатлением, которое пришло Чимину в голову, стало: «ему, наверное, осталось меньше, чем Юнги». От того, как легко было свыкнуться с этой мыслью, сердце ухнуло вниз. Он пожал его руку — липкую, ледяную, — и Юнги оставил их вдвоем, что-то по-хозяйски пробормотав о чае. — Забыл прихватить шампанского, — голос низкий, грудной, скучающий. — У вас там, на Марсе, хорошенько напиться - та еще проблема, да? Его кожа, бледная и почти прозрачная, просвечивала нефритовые вены, тянущиеся от уголков губ к шее и придавая лицу выражение еще более кислое и обреченное. — Да там почти вся еда в вакуумных кульках, — фыркнул Чимин. – Красное сухое если и найдешь, то только в виде порошка. Тэхен шутки не оценил, оторвался от разглядывания юноши и выхватил взглядом другое (но все же, в сравнение не идущее с Чимином) яркое пятно — тарелку с апельсинами. Он подхватил один, прикрыл глаза и понюхал — никакой цитрусовой остроты, только приторная химическая сладость. От Тэхена веяло чем-то… взрывоопасным. Он прыгал с темы на тему, сочетая в себе чрезмерный интерес и непонятное, плохо скрываемое отвращение. Вся их беседа стремительно приобретала вид торжественного акта мазохизма. Проповедующий реальность, он умело затмевал тот тусклый желчный свет, которым озарял мир Юнги. Чимин будто обратился в слепыша, и теперь никак не мог нащупать ту самую опору в этой бесконечной бездне, наступая и увязая в жиже безмолвного хаоса и бездушия, мараясь в бестолковом желании выжить и сопутствующих смертях. Они с Юнги - две абсолютные противоположности. Два поезда с разной скоростью мчащиеся в один конец. Находя то самое общее и предопределенное, Чимину стать одним из них теперь казалось настоящим кошмаром. Примерно с этого момента для него и наступили нескончаемые поминки по всему живому. — Я сделал ужасную вещь, знаешь… Перед тем, как прийти сюда, — сказал Тэхен настолько тихо, что Чимин интуитивно понял — Юнги не должен был слышать. — Зачем ты мне это… — Эй, Тэхен! — крикнул Юнги с кухни, и Чимин смолк. — Ты с лимоном будешь? Тэхен облизал губы, поерзал в кресле. Холод оружия обжег поясницу. Слова давались с трудом, налипая к гортани кислой слизью. Жить не хотелось, как никогда, но он правдоподобно рассмеялся и крикнул с каменным лицом: — Шикуешь, друг! Не откажусь. Под прицелом жуткого, проникающего взгляда, Чимин поежился. Хотелось окликнуть Юнги, чтобы тот оставил чертов чай и вернулся в комнату, потому что… Потому что что? Он и сам не до конца осознавал, но чутье, ранее никогда не подводившее, вопило, что ему следовало отсюда немедленно бежать. Тэхен обвел взглядом комнату, уселся поудобнее, вытянув руки на подлокотниках, и забарабанил по ним бледными пальцами. Он вновь заговорил тише: — Я успел побывать на многих похоронах. Я знаю, что такое суицид, когда человек не хочет умирать, но выпивает бутылку чистящего средства глоток за глотком. Было время, когда каждые недели две умирал кто-то из тех, с кем мы с Юнги учились в одном вузе. Я видел, как человек медленно бредет по коридору учебного корпуса навстречу своей смерти, и спустя всего 10 минут этого человека уже больше никогда и нигде не было. Я видел, как молодая и красивая девушка делает шаг с семнадцатого этажа. Видел, как она падает. Я знал людей, которые были в таких состояниях, что им не хватало сил даже дышать, которые внутри своей головы практически уничтожали себя… Черт, да я и сам — человек, который борется с собой каждую долбаную ночь, но по-прежнему проигрывает. Мериться тем грузом, что тащил на плечах каждый из них, было искрометно бесполезно, но Юнги, нарезая лимон полупрозрачными кольцами, подслушивал, кривя нехорошую ухмылку — очевидно же, что пережил намного больше. — …И все это обыденно и понятно, но вот однажды… Чудом избежав всего этого, человек разворачивается и бросается в самое пекло, потому что ему всего лишь, мать твою, скучно… Тот момент, когда на него направили дуло пистолета, Чимин как-то упустил. Замер от щелчка предохранителя, а когда поднял глаза от прослойки серой, втоптанной в ковер пыли — оказался затянут в тоннель, в котором меньше всего хотелось видеть свет. — Тэхен?.. — где-то позади Юнги застыл в дверях с подносом и тремя кружками. Время остановилось. Злосчастный поднос лишил его всякой возможности что-либо предпринять. Никто не решался пошевелиться, и лишь рука Тэхена дрожала так, будто оружие в ней сопротивлялось. — Какого черта, — прошипел он поверх мушки ствола. — Какого черта ты вообще вернулся? Чимин стиснул подлокотники кресла, надеясь, как минимум, слиться с его молекулярным составом; оцепенел, не в силах отвести взгляда от черноты дула напротив и вздрогнул от крика: — ГОВОРИ!!! — Юнги, сделай что-нибудь… — ГОВОРИ, ЗАЧЕМ ТЫ ВЕРНУЛСЯ?! — Юнги… — Чимин плакал. Заметив, как старший наклонился поставить поднос, Тэхен поймал его на мушку. Сдвинувшийся в очереди на «умереть» в сомнительной передышке шумно выдохнул и побледнел. Юнги заглянул потенциальной смерти в лицо. — Хочешь меня пристрелить? — спросил он, игнорируя оружие. — Серьезно? И снова это убийственное спокойствие. Тэхен готов был разодрать себя в клочья, лишь бы вытянуть из этого прокуренного голоса хоть намек на страх, на банальную жалость. План был другим. Прокрученным от и до блестящим сценарием, но в живую… Как же сложно ему давалась чистая импровизация. Не разрывая зрительного контакта, Тэхен снова перевел пистолет на Чимина. — Нет. И ему показалось, он увидел что-то. Как блеснули его глаза, как проступили желваки. — Тогда убери оружие, — сказал он неровным голосом. — Ты не в себе… И пока лицо Тэхена искажала торжествующе-обреченная улыбка, пока он удерживал полное, абсолютное внимание Юнги, ему почему-то вспомнился их недавний разговор на баскетбольной площадке, когда они уже были обречены на догнивание здесь, но сам он еще ходил без зонта и маски, а Юнги не харкал кровью и хрипел брутально и обворожительно, выдыхая через нос терпкий дым любимых сигарет. — Я тебе удивляюсь, — ухнувший сквозь сеть корзины мяч гулко ударился о землю в неоднократном и ритмичном звуке далеких взрывов. — Ты так жаждешь покончить с собой… Неужели не хочешь своими глазами увидеть, что будет перед финалом? Тэхен остановил мяч подошвой и выдумал очередное оправдание: — Финал у каждого свой. Не хочу, чтобы вселенная подмяла меня вместе с кучкой неудачников. А конец света… Наверное, Тэхен думал, что если кончится свет, то он научится любить его во тьме. Но случилось куда более страшное. Самое время почувствовать себя Богом, не так ли? Воздух был туго набит чем-то до самого верху, душил лишние слова. Скажи ты уже что-нибудь, блять, я прошу тебя. Но Юнги будто чего-то ждал. И впечатление было, что мог ждать с этим дебильным подносом целую вечность. Скажи, Юнги, умоляю… Но ничто не двигалось. Ни Юнги, ни Чимин; даже оружие перестало дрожать и казаться скользким и тяжелым. С истошным воплем Тэхен направил дуло себе в висок, надеясь попасть Юнги в сердце. Но он промахнулся. Выстрел завибрировал в каждом нервном окончании. Охватил тело целиком, распространился по квартире и за ее пределами. Чимин вскрикнул и обхватил голову руками. — Черт, Господи!.. — он сжался в комок и протяжно завыл, обливаясь слезами. Юнги, освободившись, стащил с кровати плед и укрыл им Чимина, развернув к окну — какой отчаянный, бессолнечный свет, — и что-то подсунул под нос, от чего на лице выступил конденсат. — На, выпей. У тебя шок. Только покрепче укутавшись в плед, Чимин почувствовал, насколько стало жутко, жутко холодно. Его трясло и взгляд отстраненно кочевал с предмета на предмет, ни на чем конкретно не фокусируясь. Пылинки застывшие в воздухе, куча неразобранного хлама в углу, до которого они еще не добрались, горшки с иссохшейся землей и жухлыми палками вместо растений, следы ладоней на пыльной столешнице, апельсины, его собственные, дрожащие, ледяные руки, протянутая чашка… А затем и мягкое лицо, с каким обычно утешают хозяина скончавшегося питомца. Отпрянуть бы, убежать, проснуться, выбраться из этого непоправимого кошмара и научиться заново и внятно мыслить. — Зачем… Почему он?.. — К этому все шло, — Юнги тоскливо посмотрел туда, куда Чимину не хватало смелости. — Ему просто нужны были зрители. «Фшшшшшшш» — аплодисментами из ТВ. Закончилось вечернее шоу. Юнги взглянул на поднос, где стыла лишняя чашка и прервал овации, щелкнув пальцами. Чимину снилась мелодия. Где струны — соблазнительно прочерченные под кожей вздувшиеся вены, где прекрасные аккорды извлекались прикосновением импровизированного смычка и изливались алым, капали с запястий. Вязкая и густая, музыка наполняла комнату до краев, выбивая стекла и стекая со стен неприступной башни багровой глазурью. Чимин с судорожным вдохом вынырнул в реальность, где плотину остаточного сна пробивали симфонии Шумана, а Юнги сидел в своем массивном кресле с опустошенной кружкой в руках и смотрел на него. Уже неизвестно сколько неподвижный, непроницаемый, непонятный… — Доброе утро. Глупое, навязчивое, провоцирующее. Сигарета меж пальцев в недвижимом воздухе смолила четко вверх. Чимин восстанавливал дыхание, сверля его неверящим взглядом. Мазнул ладонью по лицу, поднялся, прошел на кухню, сделал себе завтрак и рухнул на табуретку у окна. Господи, подумал он, отворачиваясь от тошнотворного пейзажа. Что он здесь делает? Что ищет? Последнее, наверное, воспроизвел вслух. — Для того, кому плевать на собственную жизнь, ты слишком много суетишься. Чимин, не дрогнув, сглотнул огненный чай. И прошипел, постепенно набирая децибел: — Мне не все равно, ладно?.. Мне не наплевать! Я искал место, где будет лучше и облажался. Снова! На обоих — разносортное разочарование. И треснувшее взаимопонимание слишком громким ударом кружки о столешницу. Тэхену, который «я все никак не умру» и Чимину который «я, похоже, в процессе» хорошо бы вовремя поменяться, но судьбу вершит какой-то другой дядечка, не Юнги. Этим утром Чимин наблюдал ту самую непробиваемость, которая всегда так бесила Тэхена — утомленный видок с едва заметной блаженной, подбадривающей улыбкой, ленивое шарканье и ровное, невозмутимое: — Ты достаточно времени убегал, — он присел рядом, придвинулся, взял его руки в свои, невозможные. — И забыл, что можно стремиться навстречу чему-то. Еще немного – Чимин чувствовал – и с ним случится истерика. Он закатил покрасневшие глаза и обреченно рассмеялся, точно так же, — дежавю влепило Юнги хлесткую пощечину, — как при первом знакомстве, на этом самом месте. — Хватит этой сраной философии самоуничтожения, Юнги, — взвинченный, он пронесся мимо старшего обратно в комнату и вытащил из-под кровати собранный «на крайняк» рюкзак. — Она — ничто. Лучше бы крики, слезные истерики. Летящие в стены пустые банки из-под газировки. Кулаки наотмашь, онемевшее лицо и вязкое, горячее, хлестало из носу, но не вот так. — Ты ч-чего делаешь? Нет-нет-нет, — Юнги схватил его за локоть, больно сжал предплечье. — Я не могу позволить тебе сделать это снова… Младший сбросил с себя хилые руки и закинул рюкзак на плечо. — Хорошо, что я не спрашиваю разрешения. Кто-то из них задел башню дженгу, судя по звуку. Или это у Юнги рушилось… Все. — Послушай меня, — он обхватил его лицо ладонями. — Чтобы выжить, нам ведь необходим всего один человек, который нас любит… — На какой-то жалкий миг встретившись с ним взглядом, Юнги заметил пробежавшую тень сомнения. И ухватился за нее, как за последний шанс. — У тебя такой человек есть. В нем – в голосе, глазах, в трепетных прикосновениях, - было столько всколыхнувшей внутренности боли и мольбы, что собранный багаж так и норовил сползти с плеча, но Чимин изо всех сил смотрел куда-то сквозь. Отстраненно, безжизненно, предопределенно. — Но ведь теперь его нет у тебя. Он захлопнул дверь без всякой злобы, но тихий щелчок замка огромной точкой укоренился гулом по квартире и поселился ревербацией в ушах. Корабль на космодром обычно прибывал, когда солнце отрывалось от горизонта на четыре своих высоты. С пятой попытки отыскав автомобиль способный двигаться, Чимин замкнул провода, слил с соседних тачек бензин и вырулил на главную улицу, оставляя кондоминиум, врезающийся в облака, позади. — Этот один из последних… Чимин вжался в ограждение. Охрана патрулировала на границе взлетной площадки, переговариваясь. — … необлученных не осталось, затратное это дело. Не выгодно. — И что теперь? Оставят их умирать с голоду? Чимин перебежал к фургону передвижной лаборатории. До посадочного трапа было метров двести. — Похоже на то. Слышал, им осталось-то всего ничего. Чимин продвигался к кораблю короткими перебежками, от укрытия к укрытию. Собрав обрывки чужой речи воедино (а болтали все в основном об одном и том же), стало ясно: покинуть Землю было просто необходимо — гарантированно коротким жизням норовили подрезать хвосты. Чудом увернувшись от патрульного возле очередного фургончика, он попятился к кораблю, но уже на подъемном трапе грузового отсека заметил мелькнувшую внутри фигуру, губительной и яркой вспышкой непроницаемого костюма затмевающую последние надежды. В панике не соображая, в какую сторону следует рвануть — вперед или назад к фургону, он на секунду застыл, а затем нырнул под трап, вжался в ледяной металл и обнял колени. Все тело пронзило вибрацией — кто-то спускался, со скрежетом толкая груз и цепляя им металлические швы. Было прохладно, градусов десять-двенадцать, но Чимин потел, как под зенитным солнцем. Смахнув со лба проступившую влагу, он осторожно выглянул — повсюду патрули, врачи и экипаж. Чимин отвернулся, вцепился в волосы и беззвучно завыл в холщовую ткань рюкзака. В чувства привел звуковой сигнал - экипаж засуетился, трап дрогнул и оторвался от земли. Чимин схватил вещи и кинулся к фургону, но уже отступая назад, провожая взглядом исчезающих на борту людей, затылок обожгло тупой, вышибающей дух болью. И все, что он видел в виньетке стягивающейся темноты - был озадаченный взгляд врачевателя на его чистое запястье, пара жестов-указаний медсестрам, руки в перчатках, грубо подвязанный жгут выше локтя и популярный приговор на индикаторе шприца после болезненного укола. Спустя неделю колонизаторы неожиданно прекратили все поставки. И сколько Юнги не вслушивался в звенящий вакуум — никаких реактивных двигателей на космодроме и легкой вибрации под ногами — только пустые полки в пункте выдачи, табличка «закрыто» спустя еще несколько дней с припиской «на неопределенный срок» и длинные гудки по номеру доставки. Первыми кончились сигареты. Затем — питьевая вода. Кран с жуткими звуками плевался ржавой желтизной, а давно забившийся фильтр не пропускал ни капли. С тех пор как Чимин покинул кондоминиум прошло девять дней, и каждый из них Юнги зачем-то считал и продолжал проживать с той же тщательностью, какую успел привить сосед. Казалось бы — населил его собой, чтобы видеть, как Юнги корчится в пытках, а теперь пропускал самое интересное. Часто мерещился звонок видеофона. А в считанных минутах урванного сна молча моргал зеленый индикатор, и закладывала уши тишина. Все эти дни, на улице Юнги слышал за собой плоские, хлюпающие, как по лужам шаги Тэхена в его грузной, вечно спешащей походке. — Почему мы по тротуару идем? Юнги затормозил у мертвого ювелирного. Вспомнилось, как Чимин вышел на проезжую часть и зашагал аккурат между едва различимых линий двойной сплошной, подлавливая на раскрытые ладони хлопья пыли. — Вот так надо, посередине. — Как Боги? — продублировал он вслух, вышагивая на середину улицы. Раздался сверхзвуковой. Юнги поднял голову, и увидел, как плоские облака рассекли алые всполохи. — Да, как Боги. Им наплевать — и нам, в отместку, тоже. И его искристый смех обратился в цельное, незатмеваемое послезвучие.