Лед, согревающий пламя

Если ты взялся за какое-то творческое дело, будь то написание книги, картины или разучивание и последующее исполнение танца, важно обращать внимания на чувства. Чувства — основа всего, что бы кто ни говорил. Однажды один известный американский писатель, Рэй Брэдбери, сказал (если уж быть точнее, то написал в книге «Кладбище для безумцев»): «Все наши чувства — это проявление любви». Мы радуемся, потому что любим жизнь, любим тех, кто заставляет нас чувствовать себя радостно; мы грустим — потому что не любим то, как с нами иногда поступают люди и любим, когда они ведут себя по отношению к нам дружелюбно. Примеров тысячи, на самом деле, можно было бы перечислить их все, но на это, пожалуй, ушло бы больше года, да и это совершенно не нужно. Если возвращаться к картинам, книгам и танцам, то можно сказать совершенно точно одно: то, что испытывает художник, писатель или танцор, то и будет передано людям, которые или же смотрят на их работу, или же ее читают. Через этот, скажем так, зрительный контакт передается любовь. Выходит довольно забавно: Юнги любит рисовать, а еще он любит Хосока. Одна любовь действует на другую. А Хосок… Не разобравшийся еще в своих чувствах парень любит танцевать, а еще любит, когда Юнги рядом. Он не знает, почему так происходит, просто от его присутствия становится тепло, даже если они снова спорят о танцах и рисовании. Мин, с гордо поднятой головой, так же, как и Хосок, удалился в аудиторию. Сегодня первая пара — снова история искусств. Очень интересный для Юнги предмет, но сегодня он с нетерпением ждал окончания урока, потому что после него будет свободный час, когда можно будет подняться в класс рисования и заняться тем, что он любит делать, пожалуй, больше всего в своей жизни. Еле дотерпев до окончания пары, Мин бросился в нужный ему кабинет. Даже если в жизни не ладно, рисование успокаивает, дарит положительные эмоции и позволяет подумать о важном. Снова оказавшись в этом прекрасном помещении, которое все еще пахло кофе, мятой и красками, сев за мольберт и взяв в руки карандаш, Юнги почувствовал, что ему стало гораздо легче. Черт возьми, это действительно было его наркотиком. Сегодня за неимением времени парень решил не пользоваться красками, а нарисовать что-нибудь карандашом. Живопись живописью, а о графике забывать не нужно. Он не так часто рисовал карандашами, отчасти потому, что учитель требовал от парня картины в цвете, написанные маслом, отчасти потому, что Юнги и самому нравилось то буйство красок, которое он мог создать на холсте. Закрепив на мольберте лист формата А3, парень задумался. У него еще не было и малейшего представления о том, что он будет рисовать. Дать волю эмоциям, и рука сама что-нибудь да изобразит? Юнги горько усмехнулся, представив, как рисует Хосока. Хотя… Я ведь никогда не изображал его. Я недавно увидел его танец… И неплохо запомнил, думаю, танцующий Хосок может стать прекрасной картиной. И нет, это ничего не значит. Чувства чувствами, обида обидой, но когда дело касается искусства, я не могу думать об этом. Прекрасное должно быть запечатлено. Тонкие, длинные пальцы обхватили карандаш. Штрихи наносились аккуратно, обдуманно, то быстро и резко, то медленно и плавно, особенно когда линия должна была получиться мягкой и длинной. Юнги рисовал и думал. Хосок не выходил из головы. Да, он его рисует, логично, что образ парня так или иначе будет возникать в сознании Юнги. Однако Мин думал именно о том, что произошло. Собственно, о произошедшем. С одной стороны, ссора на пустом месте, ну правда, что тут такого? Однако для Юнги это было не чем-то неважным. Он, возможно, немного преувеличивал, но факт остается фактом: Хосок хотел поступить неправильно. Он все равно не любит меня, к чему все это было? Да, Хосок, молодец, ты не считаешь, что наша возможная любовь была бы неправильной, и тебе, полагаю, захотелось мне что-то доказать из-за того, что, если допускать, что чувства взаимные, я бы просто ими пренебрег, хоть и вынужденно. Да, в твоем понимании нет ничего страшного: ну полюбил парень парня, что такого? Но, черт возьми, в нашем обществе так нельзя. Это только в мечтах и действительно глупых книжках бывает, что два любящих друг друга парня спокойно живут вместе, и никто их не трогает. В нашем обществе все гораздо, гораздо сложнее. Юнги думал, как бы он в случае чего сказал Хосоку, если бы они вдруг встретились и заговорили на эту тему. А вообще… Пора перестать. Стоит остановиться беспрерывно об этом думать, какие глупости. Просто нужно признать, что он поступил плохо. И все. Юнги был одним из тех «волшебных» людей, которые умели долго обижаться. Знаете, бывает такое, что человек тебя, вроде как, предал, и нет ему прощения, но твоя добрая натура уже через день забывает обиду, вы миритесь и все: тот человек свою ошибку не осознал, не понял, и вполне может поступить так еще раз. А Мин не такой, он мог «наказывать» провинившегося игнорированием и показной обидой хоть месяц, а иногда и год, но это в зависимости от того, кто и как провинился. Сейчас ему хотелось хорошенько проучить Хосока, хоть и жалко парня: он ведь на самом деле далеко не плохой. Пожалуй, единственный, кто мог своим бесконечным оптимизмом делиться с таким внешне холодным Юнги, лицо которого светлело, когда Чон смеялся и дурачился. На других таких, как считал Мин, сумасшедших он бы посмотрел с лицом а-ля «Господи-Боже-мой-что-за-глупое-создание-как-земля-носит», а с Хосоком он и сам смеялся от души, улыбаясь во все 32 зуба. Но нет, Юнги твердо решил: обижаться так обижаться. И точка. Хосок этим утром отправился сразу же в танцевальный зал. Первое занятие, самое горячо любимое и обожаемое, — танцы. Быстренько переодевшись, Чон в окружении других учеников стал дожидаться учителя. Он сидел на скамейке, которую всегда занимал Юнги, и думал о Юнги. Хосок, полная противоположность Мину, обижаться долго не умел совершенно. Он уже простил парня спустя тридцать минут, и глубоко раскаивался в содеянном. По правде говоря, как бы признавать не хотелось, Хосоку и обижаться-то было не на что, по сути виноват он. Жалея о том, что он сказал Юнги сегодня утром, Чон сидел хмурый и опечаленный. Даже другие студенты обратили на него внимание: всегда бесшабашный, веселый и озорной Хосок, к которому они привыкли, сейчас просто исчез, оставив вместо себя задумчивого и погрустневшего паренька.  — Доброе утро! Учитель вошел в зал, все поднялись с мест. Кто-то ткнул Хосока в плечо, чтобы тот, полностью погруженный в раздумья, вернулся наконец в реальный мир и обратил внимание на учителя.  — Сегодня снова репетируем наш последний номер. Первая тройка: Минхек, Хенсик, Хосок. Ученики освободили центр зала, позволяя названным выйти туда.  — Поехали! Три вышедших парня встали в нужные позы. Хосок отчаянно пытался сконцентрироваться на музыке и танце, прочувствовать ритм. Глубоко вздохнув, он постарался отпустить эмоции. Нужно чувствовать мелодию и свое тело, если хочешь, чтобы танец вышел действительно захватывающе прекрасным.  — Стоп, стоп, стоп! Резкий голос действует на нервы. Черт, отчего же я так волнуюсь? В чем причина?  — Хосок, опоздал. Заново! Глубокий вздох, полуприкрытые глаза, попытка освободиться от оков эмоций. Хосок уже танцует. Изящные движения, выразительный взгляд… Правда, так кажется только парню.  — Хосок! Все в порядке? Ты же лучший ученик, в чем проблема? Ты человек, а не бездушное бревно. Чон тихо извинился.  — Заново! Снова попытка. Волнение нарастает с новой силой еще и из-за того, что ничего не получается, а все смотрят, удивленно наблюдают за тем, как Хосок уже который раз ошибается, чего раньше не случалось почти никогда.  — Чон Хосок, сходи попей водички, тебе, наверное, нехорошо? Невнятно кивнув, парень поплелся к выходу из зала. Никогда такого не случалось, ни разу в жизни! Что обо мне подумает учитель? Почему не выходит? Сослаться на болезнь? Пройдя по коридору до туалета, подойдя к раковине и включив ледяную воду, Хосок умылся, чуть вздрогнув от ощущения холода на своем лице. Посмотрев в зеркало, парень недовольно сжал губы. И как мне дальше заниматься? Юнги, тебя даже нет рядом, а ты как-то взял и оккупировал мое сознание и тело! Не стыдно? Чувства действительно очень сильно влияют на танец. Ладно, если бы музыка была грустной, можно было бы только усилить эффект и показать еще больше печали, разбитости, тоски. Но нет же, мелодия веселая, даже слишком, а танец быстрый, требующий много радости и оптимизма, которые, что самое главное, должен прочувствовать зритель, а он этого сделать не сможет, если танцор угрюмый и растерянный. Просто факт, хорошо известный Хосоку. Как бы то ни было, он не настолько опытный танцор, чтобы уметь скрывать чувства под необходимой маской, впрочем, он и не считал, что это ему нужно и что это вообще правильно. Он ненавидел маски, ненавидел, когда боль выдают за счастье и счастье за боль. Вернувшись в зал и встретив кучу удивленных и заинтересованных взглядов, устремленных на него, Хосок молча сел на скамейку, стараясь выглядеть если на таким веселым, как обычно, то хотя бы безмятежным. Учитель, строго посмотревший на парня, больше не стал просить его танцевать, и до конца пары Чон просидел в уголке, поглядывая на остальных и адски им завидуя.  — Надеюсь, больше такого не будет? Урок закончился, и все покинули зал, а Хосока ненадолго задержал учитель, желавший выяснить, что же произошло.  — Нет, конечно нет, простите меня, я… Я просто плохо себя чувствую.  — Иди домой.  — Да нет, мне уже лучше, просто танцевать… Тяжело.  — Если так, то не приходи на занятия больным больше, ладно? Мне не нужен Хосок, наблюдающий за остальными со стороны.  — Да, я понял. Извините. Парень подумал, что неплохо было бы увидеться с Юнги сейчас и по-человечески извиниться, а не снова тешить свое эго, если вообще можно так выразиться. Быстренько спустившись на первый этаж, в столовую, где после первого урока частенько можно было найти Юнги, остро нуждающегося в кофе, Хосок, на мгновение одурманенный запахом еды, быстренько протиснулся в помещение и, обходя встречающихся на пути студентов, стал искать Мина. Его светлую (в прямом смысле) голову в черной шапке можно было разглядеть издалека, поэтому найти парня особого труда не составило. Тот расположился за столиком у самого окна, поставив свой рюкзак на второй стул, всем видом показывая, что он тут сидит один и никого присесть рядом не приглашает.  — Юнги! Боже ты мой… Мин закатил глаза, услышав этот голос. Парень не успел и глазом моргнуть, как Хосок уже стоял около его столика, улыбающийся, пожалуй, еще глупее, чем обычно, и растерянно хлопающий глазами.  — Что надобно тебе?  — Ну… Ты это, прости меня… Я сегодня неправильно себя повел, да и не только сегодня… И вчера, а, нет, позавчера, и вообще… Ну, в общем, я не хотел.  — Слов много, толку ноль. Научись формулировать свои мысли до того, как открываешь рот.  — Ну что ты себя так ведешь? Что за грубость?  — Не нравится?  — Нет.  — Мне тоже много чего не нравится, бывает же такое в жизни. Хосок бесцеремонно всучил рюкзак Юнги ему в руки и сам сел на освободившийся стул.  — Перестань вести себя так! Я знаю, я виноват, я все понял, и прошу у тебя прощения. Я не имел права так поступать. Что еще мне сказать, чтобы ты прекратил?  — Да знаешь, чтобы не сидеть и не размышлять об этом, нужно просто думать головой и отдавать себе отчет в своих действиях. Чон снова недовольно сжал губы.  — Я не хочу, чтобы мы ссорились. Я хочу как раньше.  — А как я могу тебе доверять?  — Ты не доверяешь?  — А ты бы стал?  — Я… Я не знаю, стал бы или нет, но…  — Зато я знаю: не стал бы.  — Ты ошибаешься, ты ведь не можешь быть уверен.  — Я на удивление часто ошибаюсь, а ты на удивление часто указываешь мне на мои ошибки. Может, ты уже прекратишь?  — Слушай, ты… Ладно, не доверяешь мне, значит?  — Да.  — Хорошо… Дай мне день.  — Зачем?  — Просто дай мне день. Ты… Ты, черт возьми, занимаешь все мои мысли, я ни в чем не могу разобраться, поэтому дай мне время, чтобы я покопался в своей голове и выудил тебя оттуда. У меня не получается трезво мыслить.  — Вот как, — Юнги действительно был удивлен. Он раньше считал, что, во-первых, для парня ничего не значит, во-вторых, что способность так сильно расстраиваться и запутываться в собственных чувствах у Хосока просто отсутствует. Ну и в-третьих, Мин планировал долго обижаться, а сейчас парни разговаривают, сердце оттаивает, и все идет совсем не по плану.  — Да, — Хосок, будто бы признавая поражение, опустил голову.  — Значит, хочешь пообщаться послезавтра?  — Да.  — Ну ладно, — Юнги допил кофе и отодвинул от себя пустую чашку. — Время у тебя есть.  — Спасибо. Хосок, в этот раз не приставая, не надоедая (хотя, черт возьми, Юнги эти действия нравились) и даже не улыбаясь так широко и ярко, как обычно, встал из-за стола и, бросив короткий взгляд на Мина, пошел прочь, к выходу из столовой. Сегодня, как решил он, Чон досидит оставшиеся пары, а завтра просто не придет. Нет ничего плохого в том, чтобы раз в семестр устроить себе маленькие каникулы, особенно если они помогут прояснить сознание, которое должно оставаться чистым, если Хосок хочет танцевать так же, как и раньше: изящно, волшебно, завораживающе, а, главное, без масок. Мин в свою очередь почти сразу после ухода Хосока покинул столовую. Удивление мешало адекватно думать. Да, Юнги очень удивился, он и предположить не мог, что Чона это будет так сильно волновать, причем настолько, что он даже попросит у Юнги один день на подумать, и, вероятнее всего, завтра просто не придет. Да… Причем, самое удивительное, пожалуй, то, что мы сделали огромную проблемы из небольшой ссоры, — Мин даже это признал. Да, обижаться было на что, но вся эта история помутнила сознание обоих, заставила задуматься. Но знаете, иногда это даже хорошо. Большие потрясения приводят к большим открытиям. Иногда именно подобная ссора подталкивает к тому, чтобы понять, что чувствуешь, разобраться в себе, особенно если не выходило раньше. В конце дня Хосок, уже очень уставший и адски хотевший оказаться в своей квартирке и отдохнуть, направился домой, укутавшись в шарф и скрываясь от морозного ветра, своим ледяным дыханием буквально сбивающего с ног. Очутившись наконец в теплом помещении и поднявшись на третий этаж, к входной двери, Хосок на удивление теплыми руками достал из кармана пальто ключ. Чуть не уронив его на пол, он, сделав несколько поворотов в замке, открыл дверь и пошел в квартиру, вдыхая теплый воздух и еле заметно вздрагивая от тепла, которое так резко почувствовал. Оставив рюкзак и верхнюю одежду у входа, Чон, не заходя на кухню или в ванную, как он делал обычно, сразу прошел в комнату, упал на кровать и закрыл глаза. Черт, Юнги действует мне на нервы, но у меня не получается без него нормально жить, не говоря уже о танцах… Как это называется? Лицом зарываясь в прохладное, аккуратно сложенное на кровати одеяло, Хосок недовольно заворочался, пытаясь лечь поудобнее. В воздухе так и витала грусть. Хотя скорее даже не грусть, а усталость и потерянность. Почему хорошие отношения с Юнги так для меня важны? Я не понимаю… Сегодня я не смог танцевать, потому что не смог показать нужных эмоций, был слишком задумчив и рассеян. Никогда подобного не происходило, никогда, сколько себя помню. Хосок был похож на ребенка, не знающего, что с ним случилось, напуганного и требующего внимания кого-то, способного его спасти. Так случается часто. Яркие и жизнерадостные люди, подобные Хосоку, делятся, в основном, на две категории: те, кого потрясти довольно сложно, и те, кого потрясти довольно легко. Первая группа людей — совсем конченые оптимисты, по другому не назовешь. Они веселые, бесшабашные, яркие, готовые всегда гореть, но не в этом их особенность. Главное в том, что к самым-самым сильным потрясениям они относятся с юмором, прошу заметить, не делают вид, что они все еще веселы, а действительно такими и остаются. А вторая группа людей — все такие же ненормальные, радостные и миролюбивые, вот только они тут же теряются, когда происходит что-то из ряда вон выходящее. Хосок определенно относится ко второй группе. Ни в коем случае нельзя сказать, что такие люди чем-то плохи, нет, просто у них слишком доброе и чувствительное сердце, отказывающееся верить в существование боли, отчаяния, злобы, агрессивности, печали… Чона, всегда веселого и яркого, ссора с Юнги очень сильно потрясла. Он запутался, с одной стороны испугавшись того, что причинил Мину боль, а с другой — заслужил его холодность, презрение и грубость. Правда, еще страшнее и непонятнее то, что Хосок медленно приходит к выводу, что без Юнги невозможно жить. Совсем. Это смешно. Юнги боялся, что его воздухом станет Хосок. А вышло наоборот. Это Юнги стал воздухом Хосока. Не будешь дышать — смерть.