Красавица и чудовище

      Коридоры, лестницы, переполненные пациентами и каталками грузовые лифты, многочисленные переходы из корпуса в корпус, снова пролеты нескончаемых лестниц и длинные коридоры, окрашенные в два цвета, — все в этом комплексе многоэтажных зданий пропахло спертым запахом медикаментов, антисептиков и кварца. Запахом множества тел, — как больных, запертых в душных палатах, так и здоровых, что приходили их навещать. Запах этот был Дине ненавистен так же, как и она сама себе на данный момент. С детства отличающаяся крепким здоровьем, девушка никогда не знала, что такое больницы. Серые, унылые коробки с пропахшей пылью регистратурой казались ей порталом в другой, отличный от реального мир. Мир уныния и едкого запаха хлорки. Мир безысходности и боли. Мир угасающих жизней и вместе с тем, — надежды.       За всю свою жизнь Дина не помнила, чтобы задерживалась в больнице дольше, чем на время приема терапевта или рентгенолога во время планового прохождения флюорографии. Но с чувством гнетущего бессилия и удушающей боли она была знакома прекрасно. И сейчас, торопливо шагая по переходу, то и дело подрываясь на лихорадочный, семенящий бег, она молила всех известных ей богов, чтобы подобное вновь не ворвалось в ее жизнь.       Иначе она не выдержит. Не сейчас. Только не сейчас.       Было холодно. Было очень холодно. С неба сыпалось нечто непонятное, отвратительно-мокрое, но не дождь. Колкая, неприятная смесь первого снега и осеннего ливня. Холодная, неприветливая, коварно забирающаяся за ворот куртки и спускающаяся вниз по позвоночнику будоражущей кровь дрожью. Которая совсем не ощущалась на фоне мозжащей в коленках боли. Девочка не чувствовала даже холод, колкими щупальцами пробирающийся под наполовину расстегнутую куртку. Она не чувствовала ни своих ледяных рук, ни лица, — липкая, колючая смесь дождя и снега била прямо в лицо, склеивала русые волосы в мокрые ниточки, забиралась под вязанный узор свитера и сворачивалась в груди уютным, но болезненно-саднящим комочком, от которого сердце готово было выпрыгнуть через глотку. Горло жгло — невыносимо и сильно, так, будто по нему, не щадя, прошлись наждачкой. А глаза нестерпимо щипало — от слез, от боли, от ветра, от снега. От страха. Девочка бежала, не разбирая дороги, в потемках спотыкаясь за выбоины в старом асфальте. Падала, сдирала в кровь и без того разбитые коленки, свозила ладошки, захлебывалась немым всхлипом, но все равно вставала — неуклюже и из последних сил. И бежала дальше. Лихорадочно звонила в домофоны всех попадающихся домов, но нарывалась лишь на грубые рявки разбуженных жильцов. Она была согласна даже не угрозы о вызове наряда, — хоть кто-то. Хоть кто-нибудь. Но угрозы не уходили за свои пределы, оставаясь лишь угрозами. Домофоны пиликали, обрывая связь, но заветного перелива открываемой двери девочка так и не услышала. Барабаня кулачками во все окна, обпинывая все двери, она отчаянно звала на помощь, взывала хоть к кому-нибудь. Но ночной город оставался беспристрастно-нем к глухим рыданиям, рваным всхлипам и сорванному детскому голосу.       Отец нашёл её в дежурной части, тихо сидевшей в уголке на стуле, — сколько бы ни старался капитан с сединой на висках, ему так и не удалось развеселить девочку. Да и какое веселье…       А потом она впервые побывала в больничной палате. Точнее, в коридоре. Внутрь ее не пустили. Сначала попытались «отвлечь», показывая какой-то старый, индийский фильм в ординаторской. Но сразу же, как только медсестру вызвали в процедурный поменять капельницу, девочка убежала. Нужную палату нашла по голосу отца, едва различимому в размеренном гаме хирургического отделения. Несмотря на холодную осень, в палатах было душно, поэтому двери либо открывали настежь, либо лишь приоткрывали.       Эта была приоткрыта. Совсем ненамного. Даже скорее, прикрыта. В образовавшуюся щелку едва мог протиснуться угловатый девичий кулак. Но ее вполне хватало, чтобы подсмотреть и подслушать.       Заглянуть в щель меж дверью и косяком девочка решилась один раз. Как раз в тот момент, когда что-то колдующая у изголовья медсестра отошла в сторону. И окровавленное лицо, с темно-фиолетовыми гематомами, наполовину скрытое за повязками, пропитанными чем-то неприятно-желтым, как оказалось, навсегда въелось в подкорку. Ярко-розовое постельное белье выглядело слишком неуместным среди многочисленных синяков, бинтов и пузатых бутылей, что вереницей стояли на тумбочке в ожидании своей очереди зарядки в капельную систему.        — Боюсь вас огорчать, но шансы невелики. Сегодня мы переведем ее в реанимационную палату. Если хотите ей что-то сказать, говорите сейчас. Возможно, она слышит, — в реанимацию не пускают посетителей, — голос высокого, неприятно-худощавого мужчины в белоснежном врачебном халате был непроницаемо-холоден. Позже девочка узнает, что это один из признаков профессионального эмоционального выгорания.        — Хотите сказать, что… — а вот голос отца непривычно-глухой, дрожащий. Всегда воспринимавшей его как самого сильного и крепкого человека во всей Вселенной, девочке было страшно слышать, как нервно срывается его голос.        — Я не буду вас обнадеживать. Если она впадет в кому, она из нее уже не выйдет. Надежды нет. Если бы ее нашли раньше…       Это произошло много лет назад. Дине было всего двенадцать лет — самый острый и нестабильный период в взрослении любого ребенка. И в детстве девушки он не просто омрачился, он выпачкался в крови, отпечатался жгучим ожогом где-то там, с левой стороны груди, остался ноющим шрамом и горьким послевкусием ужасной потери.       «Надежды нет…»       Глотая слезы, не чувствуя холода от гуляющих в переходах сквозняков, в наполовину распахнутом пальто, Дина бежала. И шаги ее отдавались гулким эхом среди стен больничного перехода. Как тогда. Много лет назад. В полутемных подворотнях под промозглыми порывами осеннего ветра и колкой изморосью снега и дождя.       «Если бы нашли раньше…»       Слова. Страшные, произнесенные отчужденно-безразличным тоном. И даже сейчас, прекрасно понимая, что это лишь признак эмоционального выгорания, Дина все равно боялась. Как и тогда. Боялась вновь услышать этот холодный голос. Боялась даже подумать о том, что перед ней так же, как и перед ее отцом несколько лет назад, будет стоять неприятный, исхудавший и осунувшийся врач. И он будет говорить точно такие же слова. Казалось бы забытые. Но с пугающей готовностью вырвавшиеся из плена детской памяти. Вот только говорить их будут не ее отцу над телом ее умирающей матери. А ей.       Ей.        — Нет… нет… нет… Пожалуйста, нет… — Дина сама не замечала, как из раза в раз повторяла эти слова. Словно мантру, молитву, заклинание, заговор, — все, что угодно. Лишь бы они сработали.       Отец — единственный, по-настоящему дорогой и последний родной человек для нее во всем этом мире. Однажды она уже потеряла одного. И сейчас, широкими шагами измеряя очередной коридор, она молила бога о милосердии.       Наконец впереди, разграничивая коридор, появились белые, непроницаемые двери, с красным, мигающим глазком звонка.       «ОТДЕЛЕНИЕ РЕАНИМАЦИИ И ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ»       Лишь мельком мазнув по крупной табличке поверх дверей, Дина почувствовала приступ дурноты. Замерла на доли мгновения, сверля красные буквы невидящими, заплаканными глазами. А затем, поддавшись порыву, сорвалась с места.        — Куда?! — только долетел до нее возглас санитарки, — скорее удивленный, чем злой.        — Диночка! — чьи-то руки успели перехватить прежде, чем девушка смогла коснуться звонка. — Нельзя, Диночка. Нельзя туда… — голос казался знакомым. Да и по-родному теплые руки тоже. Девушка не вырывалась, только смотрела вперед, на белые двери. Смотрела долго и молча. А затем медленно перевела взгляд на ту, кто мягко, но уверенно удерживал ее в относительной дальности от входа в реанимацию.        — Почему вы мне не сказали? — севшим голосом спросила Дина, пугающе-спокойно и прямо глядя на Нину Петровну. Отчего та отвела взгляд в сторону.        — Он сам попросил…        — Что? — судорожно выдохнула девушка, выгибая брови и наконец отшатываясь от женщины. — С-сам?        — Да, — убедившись в том, что она больше не намеревается брать реанимацию штурмом, Нина Петровна отпустила дрожащие руки, и Дина тут же отошла на несколько шагов назад. — Когда его на «скорой» увозили, я с ним была. Он попросил тебе ничего не говорить. Боялся, что ты переживать будешь и накручивать себя без повода.        — Без повода?! — сипло выдавила Дина, а затем обличающе ткнула на белоснежные двери. — Это, по-вашему, без повода?!        — Успокойся, Диночка…       Судорожно выдохнув, девушка порывисто прошлась из стороны в сторону, забирая выпавшие от бега волосы обратно за спину. А затем резко замерла.        — Если он говорил… значит, все не так уж и плохо, да? — дрожащим голосом начала она. — Тогда почему он в реанимации? Нина Петровна, почему он в реанимации?! — в порыве эмоций девушка подскочила к женщине и, цепко ухватившись за ее руки, требовательно взглянула на нее.       А затем несмело ослабила хватку, когда наткнулась на ее взгляд, наполненный слезным бессилием. Таким знакомым, выбивающим почву из-под ног.       Дина уже видела такой взгляд.       И отшатнувшись, девушка тяжело упала на скамейку.        — Нужна операция, — голос Нины Петровны доносился как сквозь плотное одеяло. Дина без труда смогла представить себя маленькой девочкой, что при виде чего-то страшного, болезненно-пугающего с готовностью пряталась под одеяло, сворачиваясь эмбриональным комком. Когда она была маленькой, она боялась оставаться одной. И когда родители уходили на работу, она всегда ныряла с головой под подушки и одеяло, где спала до их возвращения.       И сейчас, чувствуя, как от резкого запаха хлорки волоски на руках неприятно шевелятся, Дина отчаянно желала, чтобы происходящее было не более, чем страшным сном. Обычный кошмар, что навеялся удушливой духотой одеяла. С минуту на минуту родители вернутся с работы. Они зайдут в квартиру, но Дина встретит их еще в коридоре, так как проснется от звучного позвякивания ключей и щелчка замочного механизма. Заскочит отцу на руки и подставит щеку под легкий мамин поцелуй. Ей десять лет, — совсем скоро, с первыми опавшими пожелтевшими листьями она пойдет в новую школу, где познакомится с забавной и смешной Риткой, с которой будет сидеть за одной партой на всех уроках. Мама будет провожать ее, а папа встречать. И не будет ни той страшной, октябрьской ночи, ни окровавленного лица на ярко-розовой подушке, ни крупных, алых букв, протянувшихся в два ряда над белоснежными дверями. Не будет глаз Нины Петровны, полных невыплаканных слез.       И этого удушающего, всепоглощающего ощущения собственной вины тоже не будет.       Как бы она хотела, чтобы все это было сном.       Страшным, детским кошмаром…        — … говорил что-то о черепно-мозговых нервах, что-то с ними происходит. Кажется, кровь сдавливает их. Необходима операция, чтобы убрать отек и… — Нина Петровна продолжала нервно рассказывать Дине все, что знала. На что девушка лишь безучастно смотрела в пол. И только в пол. Словно силилась запомнить стыки кафельных плит.        — Сколько? — произнесла она, когда женщина замолчала, чтобы перевести дух и дрожащими руками открутить с бутылки пробку, чтобы промочить пересохшее горло.        — Много, Диночка, — удрученно призналась Нина Петровна, так и не решившись сделать глоток. — Много…       Облизнувшись, ощущая языком шероховатость обветренных губ, Дина наконец подняла на нее взгляд, а затем суетливо встала со скамейки.        — Можно продать квартиру, заложить золото, я все равно его не ношу. У меня было отложено несколько тысяч на отпуск. Я займу у Лизы. Катька тоже выручит. Да и Зинаида Михайловна, думаю, войдет в положение… — сама того не замечая, Дина начала нервно расхаживать по коридору, то хватаясь за лоб, то прижимая к губам ладошку. — Можно перепродать технику, — телевизор, компьютер…        — Дина… Диночка, — Нина Петровна перехватила руки снующей из угла в угол девушки, буквально вынуждая ее замереть. — Успокойся, Дина… — перехватив дрожащие ладошки, она мягко их сжала. — Все хорошо будет, Диночка.       И девушка, с минуту посмотрев в ее побледневшее, осунувшееся лицо, казалось бы, моргнула впервые за все это время. В глаза будто бы насыпали песка, и она едва удержала порыв, чтобы не скукситься. Совсем как в детстве, когда родители уходили на работу, а ее оставляли одну.        — Я могу к нему пройти? — тихо спросила она, не узнавая собственный голос. И невольно прикрыла глаза сразу же, как только стоящая перед ней женщина слабо, но уверенно качнула головой. — Я же… я же родственник, — снова попытала счастья Дина, но Нина Петровна в который раз отрицательно покачала головой.        — Не пускают, Дин. Мне позвонили, когда его из общей палаты срочно перевезли сюда, да и то ведь не пустили. Только вещи вынесли.        — Вы все это время здесь? — моргнув, словно пытаясь привести себя в чувство, девушка заторможенно огляделась, казалось бы, наконец в полной мере осознавая, где именно находится.        — Да.        — Как же вы… — оборвав фразу, так и не сумев ее договорить, Дина рефлекторно сжала женские руки. И Нина Петровна пожала плечами.        — Да как-то вот так, — слабо, совсем не весело улыбнулась. — Мне ж многого не надо.       Хмызднув носом, девушка поджала губы, а затем, потерев кончик носа пальцем, осторожно выпуталась из рук женщины.        — Вы идите, а я побуду.        — Да Господь с тобой, Диночка, — Нина Петровна отмахнулась. — Что ж ты тут делать-то будешь? Все равно помочь пока ничем не можем, ни ты, ни я. Я-то ладно, квартира ваша, чай, без меня не обветшает. А у тебя работа. Так что давай, иди, дочка, иди с Богом. А я, если что, позвоню тебе. Уж теперь-то нет смысла скрываться от тебя, — и только осознав, насколько двусмысленно прозвучала последняя фраза, женщина прикрыла глаза и тяжело выдохнула.        — Я не… — попыталась было возразить девушка, однако Нина Петровна была непреклонна.        — Иди же, кому говорю, — Дине даже показалось, что она вот-вот притопнет ногой, запакованной в синюю бахилу.        — Я с врачом поговорить хочу, — но и девушка могла похвастаться стойким характером. Поэтому не покинула коридор до тех пор, пока к ней не вышел требуемый ею врач.

***

      Ливень все-таки начался.       Затяжной, унылый, серый, холодный ливень. Ужасно похожий на состояние разбитой души девушки. Разговор с врачом ожидаемого облегчения вовсе не принес, а даже, наоборот, только усугубил ситуацию. И хоть Дина и старалась держаться бодрячком, молча глядя на проплывающий за окном такси городской пейзаж. Но на самом деле и это такси, и кутающийся в вуаль осеннего дождя город, и завтрашнюю встречу, и самого Владлена, и квартиру его, — весь этот мир, показавшийся в миг до надрывного крика несправедливым, — все это девушка видала в гробу. Не испытывая ни малейшего желания что-либо делать, — разговаривать, шевелиться, идти куда-то, — Дина отрешенно наблюдала за тем, как с той стороны по окнам бьют ливниевые струи. Влажными росчерками вспыхивают на стекле, собираются влажными дорожками и срываются куда-то вниз.       И наблюдая за ними, девушка отчаянно желала вот так же сорваться куда-нибудь…       Опаляющее внутренности чувство собственной вины не позволяло сделать нормальный вдох. Былая отрезвленность, некогда вспыхнувшая в голове во время разговора с врачом, стремительно тускнела, отдавая власть обратно обострившимся эмоциями. Ветку первенства среди которых, ожидаемо, держало, конечно же, чувство вины.       Все из-за нее.       Опять.       Когда-то она бросила мать, поддавшись ее беззвучно-приказному «беги». Взгляд ее глаз, до отказа наполненных болью и отчаянием, сейчас почему-то вспомнился по-особенному отчетливо.       Хотя почему «почему-то»? Все ведь повторяется…       Тогда она забирала ее из школы, — была экскурсия и автобусы задержались. И хоть погода и грозилась испортиться, но Дина всегда любила наблюдать, как падает первый снег. Поэтому она и попросила маму пойти пешком. А ведь стоило-то подождать каких-то три минуты, — подъехала бы их маршрутка, они бы сели в нее. И ничего бы не случилось.       Ничего.       Абсолютно.       Ни звонкого вскрика, вспоровшего нежный, детский слух. Ни резкого толчка в сторону. Ни вспыхнувшей боли в разбитых коленках. Ни пронзительного взгляда матери, упавшей навзничь в вязкую жижу грязи и снега. Ни двух высоких мужчин, чьи глумливые, издевательские смешки, приглушенным эхом все еще звучали в самых страшных, ночных кошмарах. Не было бы беззвучно-умоляющего «беги». Сорванного голоса. Надрывного плача. Неприятно-холодной измороси в лицо. Людского равнодушия. Лихорадочных звонков и пинков во все встречающиеся по пути дома. Не было бы холодного кабинета дежурной части. Наигранной улыбки капитана с седыми висками. Взволнованного отца. Резкого запаха хлорки больничных коридоров. Скучного индийского фильма. Щели между дверью и косяком больничной палаты. Изуродованного, исполосованного в клочья перебинтованного лица на отвратительно-розовой наволочке. И страшных, безнадежных слов, произнесенных холодным, безучастным тоном.       «Надежды нет. Если бы нашли раньше…»       Шесть слов. Шесть обычных слов, что в совокупности стали беспощадным приговором. Что зловещим эхом отзывались в каждом сне и виделись в каждой строчке. Слова, породившие в груди первые, тлеющие всходы:        — Это я виновата… — под нос пробормотала Дина, бездумно касаясь пальцем холодного стекла. — Я не смогла позвать на помощь. Если бы я успела раньше…       Если бы бежала быстрее, если бы не тратила силы на бесполезный плач, если бы догадалась схватить камень и швырнуть в ближайшее окно ближайшей квартиры… И еще куча таких вот «если бы», что окровавленными червями съедали изнутри. Выедали подкорку, пожирали сердце, оставляя после себя лишь гниль.       Если бы успела раньше…       Если бы умерила свою гордость и села бы тогда в машину. Владлен не «забрал» бы ее к себе. Не было бы этой полугодовалой каторги. Не было бы шлюшки-Ники, раздражающе-неуместных ямочек на мужских щеках и бесячей манерности финдиректора. Не было бы зашивающей работы, режима нон-стоп, когда все двадцать четыре на семь, когда нет даже минутки свободного времени, чтобы лишний раз позвонить отцу и узнать, как он там. Без нее. Без единственного дорогого человека. Без единственного живого напоминания о горячо любимой жене, ушедшей так рано. И так жестоко.       Все. Из-за. Неё…       Дина не помнила, как расплатилась с таксистом, как вышла из салона и поднялась на нужный этаж. Сознания лишь вскользь коснулась мысль, что квартира почему-то открыта. Но девушка не стала на ней зацикливаться. Она даже не удивилась тогда, когда вместо Владлена увидела перед собой совершенно незнакомую женщину.       Ни сил, ни желания не было удивляться хоть чему-то. Реагировать хоть как-то. Опустошающее чувство вины высосало ее до капли, оставляя лишь рассохшуюся, жалкую оболочку.        — М-м-м, — зато вот сама женщина была, кажется, не прочь поболтать. По-хозяйски покручивая в руке бокал с вином, она приблизилась к Дине и, обойдя ее вокруг, встала точно напротив, глядя сверху-вниз с непередаваемым превосходством. В любое другое время Дина бы подбоченилась, дала бы понять, что никто не смеет так смотреть на нее. Но девушка как стояла, бессильно ссутулившись, так и продолжала стоять, хрупкими плечами ощущая нависшую над собой тяжесть гнета.        — Кто вы? — бесцветным тоном спросила она, хотя не имела ни малейшего желания знать, кто эта женщина, и как она попала в квартиру к Владлену.        — Я Жанна, — с готовностью представилась гостья, на что Дина никак не отреагировала. — А ты стало быть… Дина, да? — женщина окинула ее очередным, откровенно-изучающим взглядом, а затем усмехнулась и пригубила вино. — Не подозревала, что Влад занимается благотворительностью, — погаснувшая усмешка, вспыхнула вновь, искривляя губы в издевательскую линию. — Подумать только… Слышала, что сошлялся, но не думала, что тащит в дом каждую встречную-поперечную, — женщина снова хмыкнула, но заметив, что Дина никак не реагирует, чуть нахмурилась, но сдаваться так просто не спешила. — И как он тебе? Не храпит?        — Не знаю. Мы спим в разных комнатах, — так же безучастно, как и прежде, отозвалась Дина, совершенно не думая ни о странной женщине, ни о том, что она у нее спрашивала. Все мысли девушка плясали вокруг самоуничижительного осознания, что если по своей же вине она потеряет и отца, то она никогда не сможет себя простить, как до сих пор не простила себя за смерть мамы.       Тогда всему виной стала ее нерасторопность. Ее несобранность. Беспечность.       «Если бы нашли раньше…»  — страшные слова, некогда подслушанные под дверью в палату, стали своего рода стимулом. Выщеголять из себя сильную, уверенную в себе личность, которая не будет медлить, не будет мямлить. Добьется всего, чего хочет, и будет готова абсолютно ко всему, чтобы не случилось.       Сейчас же за всем стояла ее пресловутая гордость.       Если бы она тогда села в машину, ничего бы этого сейчас не было. Владлену не пришла бы в голову мысль шантажировать ее поглощением фирмы, и отец не стал бы так надсаживать свое здоровье излишними переживаниями.       Вот только, что-то подсказывало девушке, что на этот раз произошедшее не станет стимулом быть сильнее. А наоборот, подкосит то, что с таким усердием взращивалось ею все эти годы. Она просто не сможет жить с таким грузом ответственности…        — Что, серьезно? — удивлению гости не было предела. Она даже хохотнула, элегантно поправляя упругий, темный локон, вьющийся у лица. Однако, издевательская усмешка сползла с пухлых, покрытых бордовой матовой помадой губ так же стремительно, как и вспыхнула на них.       По мнению Жанны, девушка вела себя слишком странно. Слишком тихо, даже как-то пришибленно. И наконец смирившись с тем, что нужного эффекта ей все-таки не достичь, женщина деловито протянула ей бокал. И как ни странно, но Дина, словно безжизненный робот вскинула руку и послушно перехватила тонкую, стеклянную ножку.        — Можешь не говорить Владу, что я приходила, — начала она, грациозно надевая ботильоны и накидывая на плечи светлое пальто. Подхватила с полки невесомый шарфик и, пару раз обмотав его вокруг шеи, ловко завязала замысловатый, красивый узел. — Кстати, мой совет тебе на будущее, личная помощница, — отвернувшись от зеркала к все еще молчавшей Дине, Жанна глумливо ухмыльнулась. — Если будешь тереть ему спинку в душе, поаккуратнее с боками, он боится щекотки, — и улыбнувшись на прощание, она подхватила сумочку, было взялась за дверную ручку, чтобы уйти. Но внезапно замерла. С минуту рассматривала входную дверь, а затем обернулась через плечо. Окинула девушку контрольным взглядом.        — Можешь допить, де-е-етка, — и хмыкнув, наконец вышла на лестничную площадку.       Дина еще с минуту могла слышать подъездное эхо ее каблуков. А когда их перестук затих, она медленно опустила взгляд на бокал в своей руке.       Пальцы все еще мелко подрагивали, и по насыщенно-бордовой поверхности вина шли едва заметные, слабые круги. Наблюдая за ними через чур внимательно, девушка размеренно облизнулась, а затем медленно разжала руку. Вино высоко всплеснулось, но даже последовавший за этим звон разбитого стекла и холодная влажность, пропитавшая джинсы не нашли стоящей реакции. Даже не глядя на разлитое по светлому ламинату вино и разлетевшиеся осколки, Дина медленно растерла пальцы между собой, словно силясь убедиться в том, что они и правда больше не сжимают бокал. А затем просто развернулась и уверенно пошла к двери.       Дробно стучащий по карнизам ливень обещал если не отрезвляющую, то хотя бы немного успокаивающую прохладу и временный отдых от снедающего чувства вины.