Не отрекаются, любя

Выбитая кисть болела ужасно, ныла и дергала при малейшем движении. Ксо! И из гигая не выберешься, приходится терпеть и лечить. Конечно же, это далеко не первая травма в его «земной» жизни. Да что там прибедняться, были и похлеще, и ножичком даже тыкали, разве что на пулю не нарвался. Но эта кисть, черт бы ее подрал, глупо вышло. Сам подставился, отвлекся всего на секунду вроде, но этот петух желтый заметил, подловил скотина, рванул что есть силы, как из сустава вообще не выдрал, чудо. Он, конечно, ему потом навалял по самое немогу, и за кисть добавил, нашелся тоже тут, Желтый Дракон. Да он таких чемпионов… вертел короче на роге Улькиорры. Тьфу ты, этот-то бледнолицый с чего вспомнился, да еще на ночь глядя. Не к добру это, не к добру. Гриммджо взмахнул рукой, словно пытаясь отогнать от себя призрак крылатого Улькиорры. — Суууууууууууукаааааааа! — от прострелившей руку боли арранкар даже повалился на бок. Нащупал здоровой рукой пачку обезболивающего на тумбочке, вынул две, заглотил не запивая. Постарался лечь так, чтобы кисть лежала максимально комфортно, и чтоб не перевернулся на нее ненароком во сне. Закрыл глаза, перед глазами возникла знакомая картина, вот он смотрит на Дракона, примеряется, он уже давно увидел и прощупал все его слабые места, еще минут пять и победа у него в руках. И вдруг он почувствовал какой-то слабый всплеск реяцу, причем не какой-то абстрактной, а вполне себе определенной, принадлежащей этому несносному рыжему шинигами, ее-то он не забудет никогда. От этого ощущения он даже слегка вздрогнул и мельком взглянул в сторону предполагаемого источника, тут-то Дракон его и подловил. Уже потом, трезво поразмыслив после половины бутылки виски (рука-то болит!), он понял, что никакого рыжего шинигами в том месте не могло быть по определению. Но в тот момент ощущение было таким реальным, Гриммджо просто не знал, что и думать. Обезболивающее начало действовать, он расслабился и поплыл. Одно воспоминание потянуло за собой другое, и вот он уже на той самой поляне, вымотанный донельзя. Перед глазами стоит кровавый туман, релиз держится уже непонятно как, лапы практически не слушаются. Сил не хватает на банальное серо, не говоря уже о дисгарроне. Внезапно он замечает, как на лице Куросаки проступило выражение рассеянности и… отрешенности что ли? На тот рывок как только сил хватило?! И не потому, что увидел замешательство врага, а потому что пришел в ярость от того, что этот тощий недоумок посмел отвлечься от боя с ним! «Ненавижу!» — мелькнула последняя мысль в голове, и он с размаху впечатался ногами в грудь шинигами. Дальше рвать голыми руками, и наплевать, что лезвие почти перерезало руку, наплевать, что релиз начал предательски испарятся, он успеет! Последний замах, чтобы вцепится в горло, чтобы вырвать посмертный булькающий всхлип, но… Он сам до конца так и не понял, что произошло с ним тогда. Если бы Ичиго зажмурился, понимая, что это действительно его смерть, арранкар не остановился бы. Но шинигами смотрел своими невозможными глазами прямо на него, и в них не было страха. Ни страха, ни боли, ни отчаяния, ничего из того, что обычно Гриммджо видел в глазах своих побежденных врагов. И уже когда он готов был пробить когтями его шею, в его голове возникла сокрушительная для его сознания мысль: «И что дальше?» А Куросаки все смотрел и смотрел, арранкар медленно провел когтями по его шее, оставляя кровавые дорожки, думая при этом: «Я убью его, и что дальше? И больше никогда не смогу сразиться с ним, никогда не увижу этих упрямых глаз, никогда…» Так много еще этих «никогда» послушно выстроились в очередь в его голове. И он не убил, ненавидя и презирая себя за слабость, он не убил. Он открыл портал и позорно сбежал. Он мотался по Уэко-Мундо, сметая всех на своем пути. Чем он не доволен? Он — Король, он сильнейший из арранкаров, остальные сдохли, он единственный оставшийся в живых Эспада! Но эти мысли не приносили никакого облегчения, даже наоборот, раздражали еще больше. С проблемами Гриммджо привык справляться одним способом — убивать, а теперь… И тут его осенило, да так, что он с размаху сел в холодный песок. Первый раз в жизни у него, Гриммджо Джаггерджака, бывшего адьюкаса, бывшего Секста Эспада, а теперь единственного и истинного Короля этой безжизненной, вечно холодной и темной пустыни, не было проблем. Все его существование пустого, с самого начала было подчинено одному единственному закону: «Убей или умри». Движение по эволюционной лестнице от безмозглого уродца до Васта лорда было подчинено почти тому же закону: «Съешь или съедят тебя». В мозгу опять забилась та же мысль, словно птица в клетке его мозга, долбя клювом по сознанию: «И что дальше?» Возможно, сам Гриммджо этого до конца не осознавал, но ему стало страшно, опять же, первый раз в его «загробной» жизни. Не было больше врагов, не было достойных противников, нет, ну шинигами не в счет, он, конечно, может и псих, но точно не самоубийца, чтобы махать шашкой перед Сейретеем. Желание обрести большую силу осталось, только вот он понимал, что взять ее неоткуда. Все, тупик? Финиш? И что дальше? Да когда же ты заткнешься! «И что дальше?» — каждую ночь в полусне ему мерещились эти ненавистные карие глаза. «И что дальше?» — каждый день вопрошали безжизненные пески. «И что дальше?» — шептали развалины Лас-Ночес на горизонте. Через неделю таких метаний, он не чувствовал ни одного пустого в том радиусе, куда доставал его «внутренний» радар. Он практически уже решил, что сойдет с ума, когда решение возникло неожиданно. Он отправится в мир живых.

***

Гриммджо, честно говоря, сам не до конца понимал, как у него самого, во-первых, хватило наглости заявится к этому ненормальному панамчатому недоразумению в сандалиях. А во-вторых, почему это панамчатое недоразумение мгновенно не отправило его на перерождение. Эти две вещи остались для него вечной загадкой. Подумав, он списал это на то, что гордое и одинокое мотание по пескам целую неделю наложило отпечаток на его внешний вид, поэтому придурок в сандалиях смотрел на него из-за своего веера даже как-то жалостливо. Собрав всю свою волю в кулак и понадеявшись, что из него в результате не вырвется серо, он попросил Урахару сделать для него гигай. А тот даже как будто и не удивился вовсе, хитро так улыбнулся и сказал, растягивая гласные: — Яре-яре-е-е, Гриммджо-сан, вы к нам как, погостить или навсегда? Арранкар растерялся, навсегда показалось ему слишком масштабным. — А есть разница? — осторожно спросил он. — Ну-у-у… не то что бы большая, но все-таки есть. — Тогда давай долгоиграющий. — Это потребует немного больше времени, но ничего, пойдем, — панамка поманила его за собой внутрь дома. Пока Урахара снимал мерки, Гриммджо судорожно думал, что не по доброте же душевной этот хитрый лис (а он иногда до чертиков напоминал ему Гина со своей вечной улыбкой, и тогда его передергивало) согласился ему помогать. Но все же спрашивать было как-то… хм… Да какого, в конце концов? Гриммджо он, из конца в конец, или нет? — Слышь, это… — М-м-м? — Что я должен буду сделать? — решился он. — В каком смысле, Гриммджо-сан? — панамка удивленно качнулась где-то в районе его коленей. — Ну, скажи мне еще, что ты очень рад делать для меня гигай, причем совершенно бесплатно. — Скажем так, — Урахара выпрямился и первый раз посмотрел арранкару в глаза абсолютно серьезно. — Во-первых, ты единственный уцелевший арранкар, созданный Айзеном, а значит, уникален, пусть и не по своей воле, но сути это не меняет. Гриммджо моргнул, он, конечно, думал о чем-то подобном, но, скажем так, совсем с другой точки зрения. С точки зрения отсутствия соперников, с точки зрения пустого, проще говоря. И чтобы кто-то со стороны, вот так запросто сказал ему, что он — уникален, что он единственный в своем роде, это было как-то… внушительно что ли. Ну, и чертовски приятно, разумеется. — Кстати, тебе сильно повезло, что ты не встретил на своем пути Куроцучи—тайчо, а то боюсь, что наш уникальный экземпляр был бы... мда... Ну, в общем, тебе сильно повезло, поверь. И Гриммджо поверил. — А во-вторых? — спросил он через минуту, когда перспектива встречи с Маюри перестала его волновать. — А во-вторых, — Урахара задумался. — Что во-вторых, я надеюсь ты поймешь это сам, чуть позже. И улыбнулся так хитро-хитро, что Гриммджо чуть не выпустил ту самую волю, зажатую в кулаке. За готовым гигаем он пришел через неделю, поскольку тот был не временным, а постоянным, Урахаре пришлось внести довольно много изменений. — Есть только одна небольшая сложность, Гриммджо-сан. — М- м-м? — арранкар как раз пытался втиснуться в узкую оболочку. — Из него нельзя выбраться обычным образом. — То есть? — сглотнул Гриммджо. — Ну, то есть гикагон и прочие простые способы не действуют, поскольку гигай постоянный, связь с твоей сущностью арранкара будет намного сильнее. Я всего лишь хочу сказать, что учитывая твой… ммм… энергичный характер это может стать проблематичным, поскольку ощущать ты себя будешь все-таки арранкаром, а чисто физически будешь совсем как человек. Для гигая это опасно. — Да понял я все, не дурак, так что там насчет высвобождения? — Высвободить тебя смогу только я, к сожалению,— панамка печально качнулась в подтверждение слов хозяина. Гриммджо пожевал губы, подумал, а потом согласно кивнул своим собственным мыслям. — Пофиг, я согласен. Арранкар остался у Урахары еще на неделю, сживаясь с гигаем, учась контролировать свои силы и реяцу, упражняясь и тренируясь в подвале, чтобы знать, на что способна его новая оболочка и где ее предел. Урахара с энтузиазмом изучал этот процесс, делал тесты и записи. По истечении срока Гриммджо грубо поблагодарил сумасшедшего ученого, а Урахара радостно улыбнулся в ответ, потому что прекрасно понимал, что для этого дикого зверя благодарность явление аномальное в принципе. Урахара дал ему необходимую одежду, немного денег и с чистой совестью выпнул в «большой» мир. В Каракуре Гриммджо оставаться, естественно, не мог, поэтому он отправился в Токио. А что? Столица все-таки. Причем отправился он туда практически одновременно с Ичиго, но кто об этом знал? Ну, кроме, пожалуй, одного панамчатого сумасшедшего в сандалиях и с веером, но его, конечно же, никто ни о чем не спрашивал.