Три секунды

      Виктор не мог отдышаться. Захлопнув за собой дверь в квартиру, он едва ли почувствовал себя в безопасности. Перед глазами всё ещё стояла безголовая статуя — в белой курточке, с протянутой рукой, тёплой мгновение назад. Старый знакомый, недавний враг, но всё же живой человек. Мысль споткнулась о слово «старый». Действительно, с чего это Виктор решил, будто они давно знали друг друга? Виктор никогда не видел Жука ребёнком. Когда же произошла их первая встреча? Первый курс техникума? Нет. Второй? «Да когда же?», — парень морщил лоб, наливая в кружку кипяток. Под струёй заплясал чайный пакетик. Значит, Жук перевёлся в этом учебном году? Но все усилия воспроизвести в памяти первое рукопожатие с таинственным соседом оказывались тщетны. Происходило нечто необъяснимое, но хотелось верить, что всё это — лишь захватывающий спектакль, размеренно катящийся по рельсам сценария. Уже скоро из укрытий должны повыскакивать люди с камерами, ведущие и их помощники, все кругом будут хлопать, и под аплодисменты Виктор даст интервью. Да, так и случится. Обязательно.       В кухню вошёл крупный мужчина в спецовке; за ним тащился мокрый след от уличной обуви. Виктор, стараясь не встречаться с отцом глазами, схватил кружку и поспешил ретироваться. «Стоять!», — мужчина схватил сына за плечо и втолкнул его обратно в комнату. Мальчишка напрягся и отступил к окну, не проронив ни слова. Взгляд, такой же тяжёлый, как у него самого, давил, прижимал к полу.       — Сядь.       Виктор повиновался. Отец тоже выдвинул табуретку и занял место напротив. Рябой, заросший, он напоминал старого земляного гиганта, какими их рисуют для видеоигр и книг в жанре фэнтези. Виктору достались в наследство те же колючие черты лица и крепкое телосложение, но росту можно было только позавидовать.       — Чего бледный такой? Уже наширялся?       Парень отвернулся, оскорбленно скривив губы.       — Да это тогда только один раз было.       Мужчина привстал и грубо повернул голову сына за подбородок лицом к себе.       — У тебя зрачки расширенные, дебил.       В светлых, словно ледяных глазах отца отражалась сжавшаяся фигурка, словно пристывшая к табуретке.       — Да не колюсь я, вены проверь.       Левый рукав рубашки был тут же задран, обнажая бледную кожу.       — Типичная баба — врёшь и деньги мои тратишь на всякое дерьмо, — отец, торжествующе усмехаясь и не отпуская руки сына, щедро отвесил ему затрещину.       — За что?! Там же нет следов укола! — парень подскочил и попытался вырваться, но толстые пальцы с нестриженными ногтями крепко, до боли, сдавили запястье.       — А это, блядь, что, а? — проревел отец, подсовывая под нос Виктора его собственную руку, выворачивая кисть.       Перед лицом замелькали едва видные ниточки вен на чистой, без синяков и царапин, коже. Парень вглядывался, недоверчиво прищурясь, но по-прежнему не видел несуществующего. Отметин от прокола не было. «Папаша словил белочку», — пришло на ум Виктору. Странно, но от отца не несло спиртом. Спорить с сумасшедшими бесполезно, а с такими, как он, ещё и вредно.       — Да это нам манту делали. Совсем забыл.       Грузный мужчина недоверчиво сощурил глаза и по-собачьи принюхался, пытаясь учуять ложь. Затем разжал пальцы.       — Я ещё проверю. В школу позвоню.       — Пап, я в техникуме учусь.       — Знаю.       Сегодня они разошлись мирно. Виктор поспешил ретироваться в свою комнату, забрав недопитый чай.       Кружка была оставлена на письменном столе в компании единственной ручки и пары тетрадных листов. Учебники и прочие предметы студенческой жизни Виктор предпочитал хранить сваленными в кучу под столом.       Парень обессиленно плюхнулся поперек кровати, раскинув руки. Сероватый потолок почему-то казался ближе, чем должен был. «Скорее бы это кончилось», — подумалось Виктору. Но что именно? Всё, наверно. Шоу, холода, учеба в техникуме, запои отца, драки… Ему самому хотелось бы кончиться.       «Если бы я был героем подростковой драмы, то сейчас бы камера снимала меня прямо сверху под грустный инди-рок». Виктор усмехнулся про себя. «И обязательно был бы эпизод, где я сплошняком разрисовываю стены бессмысленными фразами.»       Парень сел на кровати, уперев руки в несвежий пододеяльник. «Дешевый приём по выбиванию жалости». А изуродовать стены очень хотелось. «Жалость для лохов». Или может, разбить что-нибудь. «Но я ж не девка с ПМС». Или кричать в бушующей грозе. «Да мне пофигу вообще». Поджечь лес и бежать вместе с огнём. «Я спокоен».       Виктор встал и допил чай.       Застыл у стола, разглядывая мельчайшую чаинку, выбившуюся из пакетика, чтобы прилипнуть к стенке пустой кружки. Где-то между рёбер копошились змеи. Обычно бывшие тихими, сейчас они совсем не находили себе покоя, шелестя блестящей черной чешуёй. Если Виктор не сцеживал их яд, то он отравлял его самого.       Виктор собрал в кружку как можно больше змеиного токсина и замахнулся перед окном, но передумал и с силой грохнул её об пол. Керамическое лицо злого смайлика раскололась пополам. Ручка отлетела куда-то в груду книг и тетрадей.       — Чё у тебя там? — послышался ленивый голос матери.       — Кружку уронил. Щас уберу.       — Идиот криворукий. — подытожил отец.       Собрав крупные осколки на тетрадный лист, парень полез за ручкой, сам не зная зачем. Там она всё равно ему не мешала. Ладонь наступила на что-то шершавое, похожее на картон. Виктор машинально глянул, что бы это могло быть. Потрёпанный, будто специально, измятый и разодранный, широкий блокнот из коричневой бумаги. На раскрытой странице что-то плотно закрашено карандашом.       Виктор вытащил блокнот на свет и вывернул его на обложку. На том, что от неё осталось, ещё можно было прочесть: «…для эскизов». «Ну и кто же в этой семье увлекался рисованием?» — без особого энтузиазма подумал парень. На первых десяти листах ничего нельзя было разобрать из-за плотной, истеричной штриховки. Тонкие контуры рисунка лишь изредка проглядывали в щели между ломаными линиями, тяжёлой рукой вдавленными в бумагу. К концу блокнота штриховка становилась всё более редкой: неизвестный художник подустал уничтожать свои творения. «Зачем так париться, когда можно просто разорвать и выкинуть?» На последней странице явно была изображена мужская фигура, идеальная, словно античная статуя. Этот рисунок отличался от других тем, что был нарисован ручкой. Художник проявил исключительное упорство в закрашивании лица. Виктор пошарил под столом в поисках ластика. «Ага, сейчас узнаем, кто тут мамкин любовник».       Но художник это предвидел: за слоем грифельной штриховки обнаружилась чернильная. Волосы и вся верхняя часть лица загадочного мужчины была утрачена навсегда. Виктора внезапно одолело неприятное дежа-вю; дальше стирать не хотелось. Подавив суеверное беспокойство, парень обнажил подбородок незнакомца, затем и счастливо улыбающийся рот. На месте одного из верхних клыков зияло тёмное отверстие.       Виктор захлопнул тетрадь и отбросил её в сторону. Он почему-то знал, что если продолжить очищать рисунок, на плече изображённого на нём парня обнаружится след от ожога.       За окном качались голые ветви. Под кроватью лежал толстый слой бархатной пыли. На спинке стула висела чёрная домашняя футболка, разинувшая мятую горловину. Если поёрзать на полу, скрипела та же паркетная дощечка, что и три года назад. Всё было как обычно, но в то же время совсем иначе.