Пять стадий

      Лондон заметало снегом: улицы, крыши, фонари — все было белое, мягкое, почти теплое и нестерпимо светлое после подземного мрака. Иви вышла на поверхность в районе Бридж Плейс, по старой памяти озираясь опасливо. Но белый покров вокруг заброшенного вокзала был нетронут, и только за Иви оставалась цепочка тут же укрываемых следов, уходящих в сторону Воксхолльского моста, и дальше на север, вдоль гранитного берега Темзы. К месту, облик которого теперь хранили лишь воспоминания, фотографии и гравюры.       «Нечего возрождать из пепла» — подумала Иви, остановившись в тени меж ртутных фонарей, через дорогу от щитов, отделивших место взрыва Парламента. Глядя в снежную ночь из тени капюшона, она вдруг явственно ощутила под пальцами холод рычага поезда, когда-то унесшего сюда тело V и несчетные фунты гелигнита, вспомнила вспышки пламени над Темзой и захлебнулась бы слезами, восторгом и взрывной волной, если бы порывом метели ее не подхватило и не понесло вверх по Уайтхолл.       Дичась редких прохожих, скорыми и тихими шагами она двигалась мимо темных фасадов Министерства обороны и Адмиралтейства, и вышла к пространству Трафальгарской площади.       Высокая, празднично убранная ель сверкала над священником и хористами в бело-золотых ризах, над рождественским вертепом и притихшими горожанами, собравшимися на мессу со свечами в бумажных фонариках. Иви встала поодаль. Задумавшись и заслушавшись, она не заметила, как на ее плечах намело снега, а очнулась, только когда часы на башне пробили полночь, а хор запел Hark the Herald Angels Sing. Взметнулись в небо цветные шутихи, люди вздрогнули и затаилась, но уже через мгновение на их лицах проступили робкие улыбки, а в следующую минуту Иви впервые за много лет услышала на ночной улице Лондона счастливый смех. Вдруг ощутив себя невыносимо чуждой, она отряхнулась и уже решила двинуться обратно, когда очередная искристая вспышка выхватила из темноты на другом конце площади высокий силуэт в длинном плаще и шляпе. Он торопливо скрылся в направлении аллей Мэлл. Иви рванулась следом.       Она бежала, как гончая, почти не глядя под резвые ноги, ловя ртом воздух, ловя тени среди припорошенных вековых стволов и дорожек парка, в бликах фонарей и волнах метели. Обогнув озеро по правому берегу, срезав перед площадью у дворца, Иви вырвалась на Бакингем-гейт. Там, окончательно потеряв цель из виду, сорвав с лица мешавший дышать платок, она зашагала к дому.       После морозного города воздух Галереи показался Иви горячим, сухим, даже затхлым. И, что больше всего расстраивало, точно таким же, как до ее ухода: не примешалась к нему странная, почти забытая смесь ароматов шерстяного сукна, городской пыли с подошв, металлического окисла, кожи и чего-то теплого и пряного, что могло принадлежать только одному человеку, обгони он ее на пути к дому.       Привалившись спиной к стене, Иви постояла минуту, согреваясь, и под улыбающимся взглядом Гая Фокса стянула с себя мокрые ботинки, потяжелевшую от талого снега куртку, и джинсы, набравшие воды после прогулки. Она взглянула на поворот к своей спальне, потом — на маску, висящую на стене, и, взяв ее с собой, отправилась в единственное место Галереи, куда до сей поры не решалась ступить. В комнату V.       Большая кровать, разворошенная постель. Мятый лён, черный шелк стеганого покрывала, резное изголовье темного дерева. На противоположной стене картина: там женщина стояла на коленях, свесив стопы с края обрыва, а мужчина, лица которого не было видно, склонился над ней в объятиях и поцелуе. Золотистые мазки складывались в орнаменты, поблескивали в свете матовых ламп, горящих по контуру зеркала у гримерного стола. Пахло сухими цветами: в углу комнаты, в высокой китайской вазе, чернели увядшие розы.       Опираясь коленом на пуф у стола, Иви стерла тонкий и нетронутый слой пыли с деревянной головы, на каких обыкновенно хранили парики, и мельком взглянула на раскрытую рядом тетрадь и выхватила строчку из ряда строф: «Привет, я — смотритель и я не знаю куда смотрю…» Перелистнув страницу, Иви ушла смотреть, что скрывается за еще одной дверью, ведущей из комнаты.       В сущности, не важно, каким образом в каменной полости на глубине двухсот футов оказалась медная ванна на львиных лапах. Ее все еще можно было использовать по назначению, и под шум натекающей воды Иви решила изучить темные склянки, выставленные в лоток у зеркала, пятнами помутневшего от старости. Масло лаванды, розы и облепихи, мазь с серным серебром, спирт и лоснящиеся кристаллы ментола… Гребень и зубная щетка, в стакане рядом — опасная бритва, несколько ножниц, пинцеты, шпатели, зажимы и скальпели. Спички, горелка, стерильные салфетки и лампа на гибкой ноге. Ниже, аккуратно свернутые, выстроились в ряд застиранные бинты. В ржавом ведре в углу — те, что уже не отстирать.       В ванной Иви лежала, пока кожа не зарумянилась, а стопы не перестало покалывать, и отогревшись и отмывшись, надышавшись лавандовым паром и завернувшись в черное полотенце, снова подошла к зеркалу. На конденсате выделялся отчетливый и прозрачный след крупной ладони. Ладонь Иви, уложенная поверх, выглядела на его фоне почти детской.       Постель была мягкой и прохладной. На восточном столике подле нее, на изукрашенном перламутром и опалами подносе, лежала длинная трубка с небольшой емкостью на конце, прикопченном и окованном бронзой. Рядом стоял пузырек с вложенной ложечкой и масляная лампа, которую Иви зажгла спичкой. На просвет было видно: жидкости в пузырьке оставалось еще до половины.       Иви вспомнила маковые цветы в оранжерее и их сочащиеся молоком головки. Скальпели, зажимы и бинты с бурыми разводами. Вспомнила новости об убийствах — и перевязь с ножами в оружейной, и вес кинжала в руке, и горячую кровь на ладонях, своих и чужих… Она погасила огни у зеркала, оставив тени сгущаться в углах и трепетать вокруг языка пламени, потом устроилась среди одеял и подушек и взяла трубку со стола. В молчании она заправила ее и поднесла бронзовый конец к огню. Смесь закипела быстро.       Дымка ползла по комнате и в свете танцующего огня преломлялась во фрактальные узоры мандал, неосязаемые и многомерные кружева. Вился опиумный дым, картина напротив вилась узорами и искрилась золотом. Выдыхая сладковатый дурман, Иви вдыхала потоки, поднимавшиеся от нагретой постели, и медленно терлась щекой о подушку, зажав меж бедер стеганое одеяло. Здесь пахло V: нежно — его телом, пряно — его снами, терпко — его болью. Иви узнала этот запах и вспомнила вечер четвертого ноября.       Тихая музыка, рука в руке, шаг в шаг, а всего в паре слоев одежды — живой человек, которого она совсем не знала, бесконечно далекий от образа бесплотной идеи под маской. И так хотелось провести по вороту его дублета, едва задев шею, и заглянуть прикосновением хотя бы за манжет перчатки… Тогда V вел ладонью вдоль ее позвоночника, а Иви замерла и прижалась ближе.       Он мягко огладил ее спину и у самого уха прошептал:       — Не подглядывай…       И она послушалась. Из темноты за мембраной век к ней потянулись знакомые руки, двинулись от ее голеней к бедрам и изгибам талии, очертили плечи. Иви затаила дыхание, будто стоя на краю пропасти, но доверившись, поплыла в пространстве, теряя ориентиры и переставая различать верх, низ и количество ласкавших ее рук. Все они — его.       Вся она — его. Маленькая и хрупкая Иви, измученная Иви, славная и смелая девочка. Он обещал: больше никакого вранья, никакой боли… Дыханием он согревал ее, и она выгибалась отзывчиво, а стоило отнять ладони — сжималась до эмбрионального кокона. Но волна за волной смелела, ловила чужие пальцы в темноте и сплетала со своими, влекла к себе. Она хотела стать ближе: текучая, как вода, гордо поднялась и опала, обволакивая влагой тело под собой. Вздымаясь и опускаясь, упругим и нежным прибоем она скользила по паутине рубцов на его груди и животе, и слушалась ладоней, двигавших ее бедра во все нарастающем темпе, и стонала, не слыша собственного голоса, и плакала, не чувствуя слез.       Когда напряжение внутри наконец разрешилось спазмами, а теплые руки заключили ее, обессиленную и взмокшую, в объятия, Иви прикоснулась губами к согретой щеке Гая Фокса и прошептала сквозь его улыбку:       — След помады пошел бы тебе сейчас больше румян…       Высвободившись и выпрямив спину, она открыла глаза. Упала на двести футов под землю. Разбилась под каменными сводами, на остывающей постели, где лежала лишь маска с хлопковыми завязками.       Лампа задыхалась и коптила, потрескивая. На негнущихся ногах Иви поднялась и, взяв маску за тесьму, вышла прочь.