Пять стадий

      Иви Хэммонд нужно было бежать. Бежать сквозь гулкие коридоры, сдирать кожу и ногти, прорываясь сквозь толщу давящей породы, жадно хватать воздух с поверхности, рваться к свету, к жизни. Но уже поздно.       Они смотрели с картин, написанных давно истлевшими руками, их разинутые рты разноголосо звучали из музыкального автомата, строчки их угасших мыслей испещряли тлеющие страницы в пыльных переплетах. В янтарном свете Главного зала Иви Хэммонд застыла среди мертвецов.       Тени Галереи обвились вокруг ее ног. Воздух, вязкий и сладковатый от опиума, пыли и запахов живых и увядших цветов, тек в грудь слишком медленно, чтобы можно было сделать такой необходимый для рывка вдох.       — Я в Чистилище, — прошептала Иви, — в Чистилище…       — Ты похитил меня, привел в свое подземное царство! — она, было, засмеялась, но быстро выдохлась. — Но Лета иссохла, жажду больше не утолить…       С трудом она шагнула к роялю, украшавшему центральную часть зала, открыла лакированную крышку и прикоснулась к нотам. Клавиши показались ей теплее собственных пальцев.       — Помню не зря пятый день ноября, и заговор пороховой… Проходят века… Но грусть и тоска…       Договорить она не смогла. Зажала рот ладонью, согнулась, зажмурилась и зарыдала беззвучно.       — Тебе двадцать восемь, ты закончил факультет истории и устроился преподавать в свою alma mater. За идеи свободы и равенства студенты тебя боготворили. Полиция — нет… — сказала Иви, выйдя за пределы тепла и света, неся в одной руке маску Гая Фокса, а в другой — спички и жестяную канистру.       — Тебе двадцать три. Принц реликтовой крови, ты с детства обучен фехтованию, литературе и охоте на лис. Но ты слишком плохо вписываешься в стройное будущее Norsefire… — двигаясь знакомой дорогой, Иви свернула к Театральному залу, и зимним холодом ей пахнуло в лицо.       — Тебе семнадцать. Ты поступил в колледж и попал в дискуссионный клуб, где обсуждался приход нацистов к власти. Тогда ты встал на сторону протеста. После очередной демонстрации тебя взяли под стражу и отправили в лагерь для перемещенных лиц…       В темноте, стараясь не наступить ни на одну из разбросанных по полу масок, Иви двигалась мимо рядов манекенов, обходя те, что уронила в прошлый раз, пока не приблизилась к лестнице, уводящей на станцию метро и впадающей в странную систему здешних переходов. Иви встала на колени. Маску перед собой уложила бережно, канистру открыла с усилием и подняла над головой: обжигая холодом, бензин полился на короткие волосы, на плечи, потек по груди, по ногам, между камней, и пропитал черные плащи, лежащие вокруг.       — Тебе двадцать шесть, и ты — талантливый химик в аспирантуре. Тебе двадцать — и ты торгуешь цветами у рыночной площади. Ты — все, что угодно, ты — господин в тенях подземного царства, ты молод, красив и силен, мой румяный и улыбчивый Гай Фокс, — улыбнулась Иви.       — А Иви Хэммонд изнасиловали и убили полицейские год назад… Летом ее казнили! — крикнула она, — Пристрелили за химическим складом! А в ноябре она, говорят, шагнула в поезд, и… и исчезла во взрыве.       Дрожа, она достала из коробка спичку.       — Гай-Фокс. Твое имя — такты отсчета.       Короткий росчерк, и маленькое пламя осветило блестящее от бензина лицо.       — И пусть сегодня играет реприза!..       Она закрыла глаза и разжала пальцы.       Мерно стучал челнок машинки, пока игла прошивала плотную ткань дублета по новым лекалам. На раскроечном столе, в свете галогенных ламп, блестели облезлые ручки ножниц, и в беспорядке лежали мелки, булавки и мерные ленты. Поскрипывала педаль, и слышалась в коридорах Галереи тихая песня о догорающей лучине.       В спальне, где перед большой постелью золотилась картина Климта, стоял букет свежих роз в китайской вазе, и раздвоенное отражением лицо Гая Фокса белело гротескной улыбкой в полумраке, и каштановые волосы нелепого парика сияли в контуре ламп у зеркала.       Когда через пару дней реваншисты объявили о намерении возобновить комендантские часы, и среди людей пошел ропот, облаченная в черное фигура возвысилась над Лондоном. Болтая ногами с пролета Тауэрского моста, она придерживала шляпу на ветру и куталась в плащ, и размышляла вслух, под шум машин ста тридцатью футами ниже:       — И вырастет новая жизнь и новая надежда, и мы будем говорить о спасении… Или нет? Наверное, пришло время объявить, что слухи о моей смерти весьма преувеличены? Они думают, что бунтарь умер. Но…       Фигура поднялась во весь рост и крикнула во весь голос:        — Да здравствует бунтарь!       Холодный ветер подхватил эту весть и понес над заснеженными улицами и вечерними огнями, заставляя прохожих ежиться и спешить в тепло, над темными водами Темзы и над Трафальгарской площадью, и над заброшенным зданием вокзала Виктория, свистя на разные лады в разбитых окнах и пустых залах.       Ветер качнул завесу снега под разрушенной крышей депо, и сквозняками полетел по ржавым рельсам и пустым платформам. Его порывы достигли Галереи, и плащи безликой армии хлопали ему восторженно. А в месте, где лестница от станции метро впадала в старую систему переходов под городом, алые розы трепетали над бензином и кровью.