Живущие по-разному.

— Аурелия, Эсвард! Выкроив время на лёгкий перекур, она подняла взгляд на окно, из которого её окликнули. Эдвард, который запомнился как «сын партнёра отца», оглядываясь, взглянул на неё бегающими глазами и шёпотом попросил: — Помоги! Аурелия погасила бычок и следующие несколько минут ловила чужие сумки из окна, а после них помогала омегам спуститься, и когда последний благополучно приземлился на ноги, ей в руки лёг её рюкзак. Она взглянула в глаза парню и на легитимный вопрос — зачем? — получила ответ: — А разве ты не с нами? Так она стала соучастником прогула. Сев в пустом кафетерии университета, они начали распивать горячие напитки и обсуждать старика-преподавателя, который отошёл и не заметит отсутствие нескольких студентов, но успевшего благополучно отметить их в журнале. Эсвард стала внимательно наблюдать за Деннисом. Он был очень красив — бледной арийской красотой, подпалённой бронзой на волосах. В этих жестах и в этих глазах, передающих больше, чем уста, она узнавала Эйлис. И от одного воспоминания скривилась в чашку, а заметив периодичность в памяти, захотела плюнуть. Поэтому Аурелия испытывала дискомфорт, когда что-то блондинистое мелькало рядом. Но напряжение придавало то, что теперь в горле першило от лёгкой ванили и цитрусовой цедры. А малец нисколько не понимал, как влиял на неё. И из всех вариантов, в виде остальных омег, рядом с ней сел именно он. Инфернальные мыслишки прыщавого подростка в последнее время стали посещать её не редко, а уже полноценно жить в голове. И это ненормально. А это — она махнула взглядом по тонким пальцам, придерживающим ложечку десерта — тоже нехорошо. Он слишком… Весёлый взгляд под упавшими на глаза волосами и цветущая на лице улыбка. Слишком. Уклон шеи в жесте внимательного слушателя. Заалевшие губы от горячего чая. Похож… Стало не по себе. Поры на теле выдали холодный пот, в памяти блеснули голубые глаза, когда-то любимые всей глубиной души, в контрасте со словами, что вырывали в ней каждым звуком веру в любовь, в себя, в жизнь. Такие же голубые глаза. Аппетит пропал, как и не был вовсе. Настало усталое раздражение со смесью дурноты от не затянувшихся ран, в сторону которых рано ещё смотреть. Аурелия могла снять шляпу перед прошлым и пальто перед будущим. Но, видимо, образы, давно засевшие в голове, не скоро, а может, и никогда не выветрятся. Нога беспрерывно отбивала тревожный такт под столом. Холодная ладонь в попытке успокоения растёрла лоб. Не помогло. — Деннис, ты мог бы отодвинуться от меня? Наступило молчание, и отголоски неловкости начали накрывать их стол. Блондин преспокойно сглотнул из поднесённой ко рту кружки, не меняясь в лице, вмиг вопросительно свёл брови и взглянул на неё, так что в голубизне глаз можно было посчитать все светлые реснички на веках. — А? Проблемы? Аурелия подумала о том, какой же он наивный мальчишка и что по нему явно уже плачут райские кущи. — Думаю, они у тебя будут, если ты не отлипнешь от меня, мой дорогой… — Нет, никаких. Приятно пахнешь. — …Сладко и приторно, будто мёд налили в ноздри. — М-да, — он со скрываемым безразличием бросил: — Тогда это действительно не проблема — это мило, — с тонким намеком на флирт в своих словах. Периодичностью касания колена, когда в разговоре восходят горячие обсуждения. Случайно упавшая ложка и его спуск под стол за ней. Она сглотнула. Ну, конечно, она никогда не создавала впечатление человека, которого нужно бояться, но сейчас и здесь Аурелия желала допить свой кофе, доесть свой маффин и дослушать разговаривающего Эдварда. И она повторила свою просьбу. — Деннис, отсядь пожалуйста от меня. В их диалог неожиданно влезла другая особа, имя которой не шибко, и старалась Эсвард запомнить. Начала действие «подружанская» солидарность. — С чего бы он должен отсиживаться? — девушка смягчила тон, видимо, в понимании, какую бредятину они раздувают. — Он не кусается. Аурелия глубоко вздохнула и полноценно почувствовала, как в лёгкие забился отвратительный ванильный аромат. — Я кусаюсь. Отстаивать, защищать и иногда разрывать на куски, а в редких случаях можешь позволить себе наслаждаться их мольбами… Вспомнились слова отца, которые он бросил между делом, решая с ней задачки по математике в детстве. Боже, её всю жизнь точили под то, чтобы она шла по головам, а в лучшем случае их отрывала, по седьмому позвонку, теперь она терпит это? Она оглядела всех: нарушитель спокойствия — один, «no name» выскочка — два, и сын отцовского партнёра, уже, видимо, предвидящий, какие изменения в ней зреют, нервно обхвативший стакан, не спускающий с неё не моргающий взгляд. Вот это?! Неужели ты собралась что-то доказывать им? Теперь Аурелия видела уже не милую наивность, а яркие блики издёвки в глазах. И пока она вела диалог с собой, уловив долгую паузу, Деннис начал находить мягкие точки. Он потянулся к её маффину, отломил кусочек и закинул в рот, облизав шоколадную крошку на губах кончиком языка, шутливо спросил: — Неужели я тебе так не нравлюсь? Аурелия откинулась на спинку стула, расправила плечи, взглянула в потолок и выдала категоричное: — Да, мне не нравятся белобрысые. Тишина была оглушительной. И казалось, все слышали, как что-то треснуло в Деннисе. Он положил подбородок на скреплённые в замок руки и улыбнулся своей фирменной улыбкой. — Да? Какая жалость это слышать… А, может, это белобрысые тебе… не даются? Аурелия отхлебнула кофе, положила чашечку на блюдце с лёгким звуком и, с деликатностью, заслуживающей восхищения, сказала: — Твои попытки привлечь к себе внимание читаются на раз-два. — Она вытащила сигарету. — Это нехватка любви, нарциссизм или поиск богатого и достойного, что творится с тобой? Эсвард встала, по привычке обогнула огонь зажигалки ладонью. — Р-р-ребята, давайте не будем ссориться… — Прости меня за грубость, Эдди, но твоя знакомая меня вдохновляет. Думаю, всё, тобой сказанное, можно отнести и к тебе, м? Аурелия взирала на него сверху вниз, чёрные глаза нехорошо блеснули, предупреждая, ожидая. — Поясни. Уклончивый парень, издевательски выговорил, отвлечённо отпивая свой чай. — У кого что болит, тот о том и говорит. Она оценила его пикировку, а придавшая настроение смоль во рту разморила её. Альфа смеющимися глазами взглянула на него под другим светом. Глумливая усмешка накрыла её, и Эсвард, скрипя стулом, вышла из этой компании. Вслед ей смотрели посиневшие глаза с играющими чертями. Так началась их странная дружба — с уймой сарказма и абьюза, в которой Деннис Лейсфор любил укольнуть Аурелию Эсвард, а она, с стоическим безразличием титана, это не замечала, а иногда делала непредсказуемые ответки. Бряцание оружием для Денниса стало новой повседневной неожиданностью, а поиск точки терпения Эсвард — полюбившейся рутиной. Его глаза снова насмешливо смотрели на неё, заставляя сердце ускоренно колотиться в тихой злобе. Когда он опускал взгляд на её руки, то видел сжатые кулаки и пускал усмешку на лицо, в которой читалось, сколько раз в жизни он видел такое — раздражённого альфу в преддверии явного нервного срыва, который будет беспочвенен в глазах окружающих. Но что она понимала точно, так это то, что быть одной из выводка личных игрушек зазнавшегося омеги она не желала. Избегать его не получалось: он с лёгкостью появлялся на пути, и даже контраст их одежды помогал в этом. Ярко-оранжевое, томно-фиолетовое или невинно-белое пятно виделось в самом конце коридора, и Аурелия, глубоко вздохнув, оборачивалась в желании скоротать несколько минут перемены в спокойствии. И то, как ей в глаза бросался силуэт Денниса, также ему в глаза бросался силуэт в чёрных тонах — бесформенной, как у всех, но индивидуально только у неё, пальто или куртке, что значило: спокойствия Аурелии не видать. И несносный омега доводил её до цугундера. Вскоре дразнящие нападения из-за спины, сопровождаемые касаниями и иногда объятиями плеч со словами по типу: «Эсвард, ты сделала домашку по теории государства и права?» — и случайные встречи на узкой лестнице, где один шаг влево Аурелии сопровождался тем же шагом Денниса, стали в глазах других местью задетого омеги. Голубые с синевой глаза, обрамлённые стрелами, делали взгляд задумчивым, загадочным и ужасно стервозным. И спокойное присутствие независимой Эсвард, видимо, подзадорило омегу щупать глубину. Деннису нравилось подтрунивать в разговорах над ней, нравилось на это смотреть и их друзьям. Аурелии оставалось только грезить спокойствием и стабильностью нервной системы, держась на тонких ниточках благородства. Каждый нашёл друг в друге что-то, что дёргало за нервы и каким-то образом будоражило сердце — от гнева до безграничного веселья в моменте. Всё способствовало тому, чтобы Деннис Лейсфор маленькой чайной ложкой ел её мозг. Когда она открыла свои проблемы Хоссу, то получила оглушительный смех и оскорблённое самолюбие, которое эта жизнь, видимо, щадить не будет. И в любой ситуации, когда Хосс бывал с ними в одной тусовке, она просила его маякнуть о присутствии блондинистого, на что он, естественно, её наебы… обманывал очень, очень серьёзно. И вскоре весь коллектив, кроме Джулии, которая заработала несколько очков в душе Аурелии, оставлял свободное место именно с ним, делил учебники на практику так, чтобы «дать-взять» было с ним, и вообще способствовал скорейшей кончине — непонятно только, кого: её или его. И Аурелия держалась, стоически держалась, только благодаря лёгким передышкам за спиной Джулии, которая приносила книги, давала конспект, отвоёвывала место рядом с собой и помогала как могла. Иногда. «Иногда» — это не просто слово. За ней также был грешок, в ходе которого было ясно, что любому нормальному человеку нравится смотреть на страдания другого. В тот день они остались сдавать внеаудиторное эссе по истории, когда коридоры стали пустыми и безжизненными. Их столкновение дошло до пика. Зарина откинула волосы, звякнула связкой ключей и со словами: «Я быстро», — покинула их. Остались только Деннис, Аурелия и тишина, разбавляемая их шагами. — Деннис. Она так редко называла его по имени. Можно сказать, что почти и не делала этого. Но когда уж и произносила такое обыденное в их студенческой жизни имя, то ему казалось, что кожа втягивалась на загривке от каждой буквы из этих уст. Может, потому что это была она. Аурелия, остановившись, со всей серьёзностью посмотрела ему в глаза. — Знаешь, дёргать человека — это не очень хорошо. Тебя не зазрит совесть это делать с такой цикличностью? Деннис не сразу понял, к чему и о чём эти речи, но медленно и верно осознание нашло своё рождение в его голове. Серый свет прорывался с окон, и на улице начал падать первый в этом году снег — мелкими хлопьями оповещая о снежной ночи и преддверии настоящей зимы. — Что? Он поразился: Эсвард поучительно глаголит ему, что такое хорошо и что такое плохо. Лейсфор остановился и, бросив взгляд в окно, на секунды уловил медленное падение белого снега. Он выговорил простое и спокойное: —«Нет». — Почему? Ты обижен из-за того случая? Он насмешливо вопросил: — Какого именно? Деннис поправил лямку сумки на плече, заправил рубашку поглубже и ненавязчиво продолжал: — Мне нравится тебя тормошить. Я не пытаюсь выстроить себя каким-то супер-омегой в глазах других, не-а, просто мне нравится, когда твоя маска спокойствия трескается на глазах. Всё вокруг страшатся Аурелии Эсвард, все вокруг отчего-то побаиваются тебя, а я не вижу в тебе ничего того, чем тебя наделяют. Аурелия, бросившая все надежды на последний порыв мирного разрешения, поняла, что своё нужно отвоёвывать, даже если это примитивная дистанция и социальное спокойствие, пусть даже у омеги. Её брови сошлись на переносице в одну тёмную гряду. — Да, тогда тяжёлые времена требуют тяжёлых мер. Они оба смотрели друг на друга: он — с обыденным спокойствием, разглядывая, как заметались снегом голые ветки за её спиной, она — переходя к решительным действиям под таким безучастным взглядом. Эсвард двинулась впритык, и вторым её шагом парень почувствовал стену. В голове омеги пробежали мысли, что ничего она ему не сделает, а обычное запугивание слишком уж скучно для него. И он бросил сто первый насмешливый вопрос: — Какие же тяжёлые меры требуются, Аурелия? Ничего. Чужое дыхание тёплым потоком ласково покрыло его, и ставшие близко глаза показались не бескрайне чёрными, а темно-темно карими — то, что он не замечал всё время. Она… Смоляные волосы стали щекотать щеки и шею. Не сделает… Ладонь схватила его подбородок и прижала, не контролируя силу, и, когда его затылок стукнулся об стену, он пришёл в себя. Чужой феромон, так близко, начал отливать приятными первыми нотками, потом — взрывом самой различной эйфории. Чужие губы со злостью впились в его, язык прошёлся по его губам, раздвигая их, и безостановочно проник внутрь. Альфа. Понимание того, кто перед ним, впервые огорошило его. Он поднял ладони в попытке отодвинуться, но почувствовал, как чужое тело прижимает его сильнее, натиском вставая перед ним. И сейчас они не казались почти одного роста, почти одного веса. Это «почти» оказалось размерами с чёрную дыру их различий. Чужая рука полновластно сжимала его челюсть, и, схватив её, он почувствовал стальные мышцы и кость. Чёрные глаза перед ним хищно сузились, наступательно смотря в его, беспрерывно, будто высасывая из него силы. Дыхание — одно на двоих. Быстрое и частое. А когда он переключил внимание на её язык, который хозяйничал во рту, то это подвело его к другому, иному порогу, в который он никогда не ставил её. Аурелия зажала его челюсть большим и средним пальцем и прошлась языком по зубам: медленно по ряду верхних, смакуя его клыки, перед ними — резцы, и также мягко и дразняще — по нижним. Деннис понял: эта женщина контролировала его челюсть, чтобы он не укусил её, что, естественно, он и предпринял, дабы хоть как-то отлепить от себя эту напасть. Она, впившаяся не только в него, но, видимо, пустившая щупальца и в его мысли, при первой же попытке надавила на челюсть, и все мысли потонули в боли. Аурелия вытянула подбородок выше и углубилась в свой поцелуй. Удары руками, пинки были, но близость альфы, глубина её глаз, смотрящих прямо ему в душу, и, возможно, через неё — непростая преграда. Протестующее мычание было пресечено в корне. Эсвард, нависая над ним, углубилась в поцелуе, так что свободно контрастировала своим языком по его, дразниво проходясь вверх-вниз. Деннису приходилось почти вставать на носочки, чтобы просто успеть за ходом её движений. А движения были дерзкими, быстрыми и своевольными, такими, которые никак не вписывались в привычный образ Аурелии. Она приподняла его язык, прошлась своим по тёплому местечку под судорожный вздох Денниса. Угодливо, словно в награду. Он, теряясь во времени, кажется, был здесь без пяти минут вечность, ощущая каждую шероховатость своим ртом на её языке. Он вцепился ей в предплечья, уже теряясь в пространстве; предвестник судороги в бёдрах, и неприличная для них близость не давала его сердцу малой передышки. Аромат феромона был везде, и он был в нём, как маленькая оливка в бокале коктейля. Потемневшие глаза заслонили весь свет, пылая пламенем. Аурелия втянула щеки и углубилась; её язык дошёл до самого основания, в чувствах Денниса — почти до гланд. И она наконец отлипла от него с тонкой ниточкой слюны. Омега, теряющий себя, схватился за стену и начал соскальзывать, когда её руки прихватили его тело; и сколько прошло времён, пока он призывал свою душу из другого измерения, он уже не помнил. Эсвард возвышалась перед ним с той же гримасой оскорбительной для него безразличности увиденного. Он оттолкнул её от себя, хотел пнуть ногой — в попытке хоть как-то вернуть себе самообладание за поруганную честь. Он ведь омега, и любые пресловутые ласки взыграют в нём возбуждение, пусть ум будет решать примеры из высшей математики. Но то, что он не ожидал бы никогда в своей прошлой жизни, — так это то, что он раскраснеется и получит стояк в брюках от поцелуя Аурелии, мать её, Эсвард! Вселенская несправедливость — такова реальность, в которой они живут. И здесь Аурелия — альфа, которая мало выигрывает у него, Денниса, и телом, и духом. Но она — альфа, и этого достаточно, чтобы выиграть у всего по всем фронтам. И всё-таки… всё-таки жизнь его к такому не готовила. Вообще совершенно. — Урок первый: — Будь внимательнее, играешь ли ты или позволяют тебе играть. Деннис шёл по университетскому скверу, где на расчищенной дорожке снег тонким ковриком хрустел под ногами. Чёрные авто подъезжали к воротам университета, подвозя младших господ в царство знаний, а редкая россыпь людей приближалась на своих двоих. Очередная машина остановилась; с огромного авто вышел Эдвард, контрастируя ростом. Он аккуратно ступил на землю, а увидев Лейсфора, бросился к другу. — Вы поссорились? — Нет. — Правда? Тогда почему ты перестал интересоваться своим хобби? — Что? — Не достаёшь Эсвард и не получаешь от неё тумаков? Деннис втянул шею в шарф и зачесал затылок в раздражении. О ком, о ком, а говорить об этой сумасшедшей альфе он не хотел. Вообще — лучше забыть всё произошедшее как страшный сон. Омега остановился, горячим дыханием опалил зимний холод. Сон-то был далеко не страшный; просто остаться в дураках, когда в течение целого месяца вёл игру, — не очень-то и весело. Чужой язык, умело увлекающий в поцелуй, поймал его врасплох, и если бы Деннис не был шокирован, то он бы ни в чём не уступил этой своевольной женщине, а может быть, даже показал бы мастер-класс. Да конфликт даже не в этом! Боже, он ведь действительно видел в ней интересного собеседника, даже ростки нового друга в её альфьем лице! Чувство собственного достоинства было разбито вдребезги; конечно, в его жизни были подобные прецеденты, но даже там он контролировал ситуацию. Он всегда контролировал ситуацию. Только не в том тёмном коридоре, не когда за окном падал снег. Да и к тому же… К тому же немаловажно то, что он почувствовал её запах, её феромон, и, блядь, в тот день все его опасения сбылись. Хотя он себе пообещал, что никаких поисков больше не допустит, но как оставаться равнодушным, когда рядом что-то щекочет любопытство? Он, конечно, узнал. А лучше бы и не знал. Это была она. Но всё. Точка. Дальше он не пойдёт. Это не то, что ему пророчили, не то, во что должен ввязываться парень его «сословия», да и вообще парень-омега! Это — когнитивный диссонанс. — Говорю же, всё окей.— Стараясь как можно спокойнее и безразличнее выдал он пряча лицо в шарфе. — Угу, хорошо. Мы собираемся забронировать комнаты и подтянуться по учёбе, ты с нами? — М, да, будет круто. — Деннис отстранённо смотрел в пол. — Комнаты… — это как? — Опустив брови в задумчивости уточнил омега перебирая ногами по ступеням. — Да обычные комнатки для дополнительных занятий. — Взяв в руки телефон, Эдвард набрал кого-то. — Алло, привет, Аурелия. Лейсфор настороженно оглянулся на друга, услышать крамольный женский голос было сродни звуку хлыста над ним. — Не отвлекаю? Мы собираемся с доппкой в этот четверг, пойдём с нами?... Ага, ага, было бы неплохо и его позвать... Ну, наверное, обычные учебники и конспекты. По зарубежке, пожалуйста!... Окей, спасибо. Эдвард с улыбкой отлип от телефона и встретил холодный взгляд Денниса. — Милый разговорчик. — Парень натянул шарф до носа, скрыл холодеющие руки в пуховик. — Зачем ты её позвал? — Аурелия хорошо знает зарубежку, а Хосс — гендерную. Денни, у вас явные напряги. — Эдвард поправил перчатки на пальцах. — Если это что-то серьёзное, я отменю всё, только будь честен со мной. Деннис безучастно бросил, что всё хорошо и нормально, а внутри него тяготилось напряжение. Ситуация орала благим матом. Чистый пушистый ковёр под ногами — не удивительно, ведь эта дверь открывается только на «сим-салавим». Кожаный диван, стеклянный журнальный столик, своя уборная. Шесть сидячих мест за рабочим столом, трёхместный диван и широкий подоконник окна с пледом и подушками. Стеллажи с книгами — ненавязчивое напоминание, зачем они здесь. Всего таких комнат десять, и попасть в одну из них — уже привилегия. Первыми пришли Деннис и Зарина, подняли градус тёплых полов, начали располагаться; следом — Эдвард и Джулия с мелким перекусом и едой; последними пришли Хосс и Эсвард, весело перешучиваясь между собой. Сразу же, как только её нога ступила в это помещение, Деннис почувствовал себя запертым в нём. В течение всей недели он не мог бросить в её сторону и взгляда — в голове всплывали обрывки его поруганной чести. Но сегодня же ему было всё равно. Это то самое чувство, когда целый день переживаешь из-за чего-либо и под конец, когда уставшим лежишь на кровати, понимаешь: какая же всё это ху… Ерунда, ужасная ерунда. Вот и сейчас он чувствовал что-то подобное. Устало-объезженное безразличие этого бытия. И ведь так быть не должно: почему, когда он сгорал в предвестниках самых различных чувств, она сидела и не шелохнувшись? Наверное, настала его очередь поставить на всё своё безразличие. Аурелия разъясняла Эдварду свод законов Хаммурапи; Хосс рассказывал пропущенные темы Джулии и Зарине по гендерной классификации, не уступая профессору Лауэру. Деннис, облокотившись на книжный стеллаж, сидел на полу, облюбовав мягкий ворс ковра, листая «библию экономиста» когда услышал глухие шаги. Он поднял взгляд на нависающую над ним Эсвард. Их глаза впервые за весь этот день встретились: холодный и отстранённо-серьёзный — Денниса, и спокойный — Аурелии. Она вытащила книгу с полки и завершила их гляделки, щекочущие нервы. Глубоко стемнело. Неразличимое время и без того прошло быстро над учебниками, переговорами и записями конспектов. Ветви за окном теребил холодный ветер. Ближе к девяти к ним пришёл охранник, вежливо сообщил об закрытии университета и сдаче его смены. — Рел едет со мной, Джулия с Зариной и Эдвардом, а Деннис… Деннис отстранённо бросил, не отвлекаясь от чтения: — Я вызову такси. — Такси… Да не-е-е, мы тебя подкинем.— Растянул Максимилиан. Омега отлип от чтения, размяв шею. Стали слышны обсуждения каких-то общих знакомых, выученных тем; а кожаный диван рядом скрипнул — Аурелия села с другой стороны, вытянувшись руками вверх. Он вернул взгляд на страницы, и неожиданно тень легла на него, а бедро почувствовало тяжесть — Эсвард легла головой на него, спокойно перекрыла глаза. Денниса это не удивило, нет. Не так — это ошарашило. Но Эсвард настолько Эсвард, что сие не привлекло никого. Конечно, она тот человек в коллективе, к которому прижимается Джулия, обыденно, по-дружески, флиртует Эдвард,(невероятное явление от омеги, холодного ко всем альфам!) про Хосса, вообще, можно не замечать. И при этом она терпеть не может тактильность, однако всё вокруг дружно это игнорировали. Спустя несколько секунд он почувствовал всю тяжесть ее головы. Лейсфор, полностью перевел внимание на книгу и перелистнул страницу, ощущая, как тепло распространялось по бедру. Наверное, так закапывается топор войны. Он пустил усмешку. Это не отменяло того факта, что его сердце стучало так быстро и сильно, что на мгновение он потерялся в этом безумии. То же самое повторилось в машине Хосса. Там они бросили несколько слов о профессоре Лауэре, и тёплая тишина накрыла их, когда на его плече Аурелия забылась тихим сном. Можно ли считать это жестом примирения? Деннис об этом не думал, его мысли захватили нежные волосы и свет фонарей, разноцветными бликами переливающийся на ее лице…

***

Иногда, может быть, под воздействием неожиданно возникающей в уме розовой интроспекции, кажется, что солнце сегодня необычайно ярко светит, птицы весело отпевают песни, да, возможно, дождь и слякоть за окном навевают некую поэтическую нотку в серые уже зимние дни. Так вот, этот день не предвещал ничего в понимании Аурелии: он был обычным во всей красе, которую могли передать эти слова, и протекал медленно, как и все предыдущие дни. Стоит отметить, что особенно медленно дни протекали именно в медицинской академии. Ну, ради справедливости стоит также отметить, что Аурелия считала всю свою жизнь сплошной душнотой и кромешной тьмой, где не было ни намёка на луч просветления, так что такое течение дел было рядовым. Такое положение, конечно, не понравится никому, и в последние минуты, когда студенческий поток начинал редеть и рассаживаться, Эсвард почему-то решила попросить высшие силы хоть о каком-то разнообразии. Один из обычных человеческих порывов — архаичная потребность воззвать к чему-то более высокому, сильному и всемогущему. Лауэр громко хлопнул дверью, влетел в аудиторию солдатской походкой в чёрном тренчкоте. — Сегодня, в этот знаменательный день, мы раскроем с вами все чертоги организма альфы-женщины, а знаменателен он потому, что услышим мы это из первых уст. — Профессор смаковал словесные прелюдии и назвал имя, её имя: — Аурелия, прошу вас. Снимая перчатки с видом вселенского вдохновителя, он продолжал свои пламенные речи:  — Вам — студентам несказанно повезло не только обучаться в одних стенах, но и непосредственно задать интересующие вопросы ей лично. Аурелия прошлась рукой по волосам, откидывая их назад, в попытке хоть немного сохранить самообладание. Перемены не заставили себя ждать. Вздохнула: неужели она создаёт впечатление человека, который не пожалуется и спокойно перетерпит сальные взгляды? Видимо, да. Знайте, одни скажут, что мужчины с Марса, а женщины с Венеры, и только тот, кто изучал астрономию, знает, что все мы с земли. Поэтому себя она не причисляла к чему-то сверхиндивидуальному: подумаешь, альфа, ну, женщина и всего лишь доминант, пф, ерунда какая. Слишком много глаз, слишком мало комфорта, но спартанские дрессировки отца вышколили в ней умение держать спину ровно, а голову высоко. Когда пятки развернули её лицом к аудитории, она почувствовала себя товаром на прилавке, который очень долго рекламировали и наконец показали публике. Десятки глаз с интересом, со скукой или безразличием проходящих по ней, оценивающе и, о боже, возможно, узнающие. — Задавайте вопросы. Как и ожидалось, зал замолк. На что начал сам профессор: — Аурелия, скажи, вторичный пол был понятен при рождении или сформировался со временем? — При рождении. — В роду… — Не было, я единственная «А-Ж». — Аномалии у родителей? — Нет. — Близнец-паразит или химеризм? — Нет. Блицкриг вопросов решили все-таки прервать — в аудитории поднялась рука, на что профессор махнул ладонью, давая разрешение пировать её нервной системой. — Ты, как и все альфы… М, то есть деторождение происходит… Так же? Эсвард набрала воздуха в лёгкие и успокаивающе выдохнула его, долго, выжимая самые глубокие альвеолы. — Как и у всех альф… — Эй! Он хотел спросить другое! Подружки спрашивающего толкнули того локтем и насмешливо бросили вопрос века: — У тебя там всё как у женщин или… О, да, мы снизошли до изысков. Стоит ли говорить, на какую реакцию это вывело людей? Аурелия не смогла сдержаться и легонько приложилась к холодной доске затылком. Сетовать на любопытство, конечно, было бы глупо. — Мы можем выйти и проверить, но я не обещаю, что ты потом вернёшься. Воспринято это было как резкий флирт, получивший всеобщее одобрение и свистки, хотя Эсвард вкладывала в это прямую угрозу жизни человека. Ну да ладно. — Гон протекает так же? — Да, раз в шесть месяцев… Ладони начала покрывать нервная испарина, порыв отвести взгляд и растереть шею, но не сейчас. — Ты чувствуешь, как и всё? Боже, когда это кончится? — Что за вопрос? Ты думаешь, я инопланетянка? Видишь у меня хвост или рога? Омега (по-видимому, он самый) испуганно замер и понуро ответил: — Н-нет, просто… Дальнейшее она слушать не стала. Назвать сию клоунаду лекционным занятием не поворачивались и мысли в голове. Попытка успокоиться не увенчалась успехом, и она чувствовала себя выряженным цирковым пони на потехе публике. Аурелия видела, как на обычный вопрос компашка Хосса закатывала глаза, удивляясь незнанию таких "элементарных" сведений о человеческом существе; с другой стороны, омеги уже весело вели разговорчики. О чём? Даже не хотелось думать. Некоторые альфы затихли под приливом новой информации и вполне нового индивида в их лоне; ну и напоследок кто-то бросал слишком заинтересованные взгляды, поймав которые, было ясно направление. В общем, каждый развлекался как мог. — Ты ходишь в туалет для альф? Наступила тишина, а за ней — оглушительный смех. Эдвард положила подбородок на руку и с язвительной улыбкой ответила: — А ты хочешь меня видеть в своём? — Какого это — быть альфой-девушкой? Какого? Это когда смотрят на всех, кроме тебя. Это когда все вписываются в рамки пресловутой нормальности, а ты нет. Это нисколько не "быть в двух мирах" — это быть не принятым ни в одном. Она улыбнулась той улыбкой, которую позволяла себе только с опущенной головой, в неведении для других. — Думаю, появиться на свете прекрасно. Я не испытывала никаких проблем — ни в семье, ни в обществе. Конечно, всё было ложью — той самой ложью, которую легче сказать, а может, и поверить самой. — Как на тебя реагируют люди? Я не хочу сказать, что ты какое-то отклонение или подобное, просто… Это ведь такая редкость. Так отклонение я в твоих глазах или редкость? — Нормально, так же как и здесь. Хотят трахнуть и потрахаться — ничего удивительного. Скрип колёсиков кресла… Расстояние между продолжением преподавательского стола и стеной было маленьким и уже занято ею, но всё же профессор протиснулся. И стоило ли говорить, что близость чужого тела была неожиданной? А секундный шок был сразу скрыт — не хватало ещё прослыть извращенкой в глазах людей, придавая значение такой мелочи. В аудитории начались дискуссии с разных мест, и рабочий шум набирал обороты — вряд ли кому-нибудь было до них дело. Рука профессора легла рядом, тонкие пальцы с кольцами и перстнями выгодно смотрелись в бледном свете помещения. Аурелия оказалась зажата профессором и столом. «А вот это уже не мелочь», — подумала она и хотела отползти на шажок, когда услышала смешок. Указательный палец со звуком лёг на строку журнала. Графа «подпись студента» была сейчас как никогда занимательной. Чужой парфюм облаком нависал; запах сливы и чабреца вперемешку с кофе казался преступно интимным, что даже дышать хотелось через раз. Когда ручка звонко приземлилась на стол — намёком об окончании их взаимодействия — профессор приблизился, и спесь его запаха удушливо врезалась в мозг. — Для доминанта ты слишком труслива, Эсвард. Аурелия резко повернулась и увидела перед собой глаза, полные заводным интересом, заломанные в улыбке губы. Она думала, что «впасть в ступор» или «оцепенеть» — это просто игра слов. Обычное утрирование, которое так любят люди, но она получила всё разом. Очередь отодвинуться была за профессором. — Передайте журнал и подпишитесь каждый! Ошарашенная и потерявшая почву из-под ног, она отвечала на вопросы в полном сбое системы из-за раскрытия её тайны. В голове не было ни одной мысли. Аурелия непрерывно взирала на его спину: спокойный вид и небрежные касания к очкам. Он понял. Понял. Но как? Когда узнал?! Как?! Первый порыв — вздохнуть глубоко, выветрить из себя все чужие запахи и откреститься от всего. Это было бы слишком явным признаком её тревоги, которую альфы не должны показывать. Достаточно и её эксклюзивного интервью здесь и сейчас. Но всё же, всё же… На лице — полный штиль, а под ним — буря. Так её учили, так она живёт. — Феромон альф-женщин слабый? — Нет, он такой же, как и у всех. — Тогда почему мы не почувствовали его? Кульминация. Браво. Аурелия очень редко её ощущала, но теперь забывшееся ещё не до конца в памяти крохи достаточно, чтобы понять, как сильно она ненавидела ощущение неловкости. И как она ненавидела секундой всех, кто толкал её в эту лужу. — У меня слабый феромон. Начались выкрики альф, обгорелых любопытством: — Какая у тебя менталика?! По полному соотношению?! — Так-так, эту тему мы ещё обсудим и оставим сладкое в конец раздела. На слове «сладкое» из уст преподавателя её передёрнуло. — Каких ты предпочитаешь омег? Смех проскользнул по аудитории, и даже профессор не остался в стороне. О своих предпочтениях не знала она же сама, и на такой детский и банальный вопрос впала в недоумение. А действительно, кто ей нравится? Первая мысль в голове высекла малиновый запах и мягкую фигуру, светлые волосы и круглое лицо. От воспоминаний захотелось харкнуть кровью — ужасный пример, наверное, потому и единственный. Но всё ждали и явно ждали, не намереваясь дать ей отступную. — Скромных с кротким характером. Банальнее и не придумаешь. Профессор с хлопком закрыл журнал. Звонок озвучил скорый конец стоическим мучениям Аурелии. — И последний вопрос, — он прошёлся по залу, полному рук, — да, вы, давайте. Конечно, в этих стенах ожидают корректных и научных вопросов, передающих всю заинтересованность студента и его мышление, но день показал, что юристы более практично относятся к жизни. — Какие планы на вечер, Эсвард?!

***

— Блять, льёт как из ведра! Друзья вошли в одну из местных кофеен, которая была битком набита людьми, пережидавшими непогоду — такими же, как они: мокрыми, злыми и голодными. Зарина усиленно клацала по телефону, вызывая водителя. Эдвард безучастно стряхивал капли воды на уже промокшей куртке. — Зови сразу яхту, Зари. Деннис обернулся к переполненному залу, к толпе, ожидавшей освобождения столиков. — Мест нет. Простоим? — Стоять? — Подруга возмущённо оглядела пространство и, проявив невиданные навыки соколиного зрения, смогла сквозь резную перегородку разглядеть кого-то знакомого. — Там это Блэкуэлл? Так они нашли место и временное убежище от сюрпризов, которые преподнесла им природа. Все были довольны. Тяжёлый день, толпа рвёт и мечет где-то там, стоя на своих двоих и проклиная таксистов. В любое другое время Зарина возмутилась бы их невежеству, но сегодня чувствовала малую долю солидарности. Когда последний заказ был сделан, к ним присоединился Хосс, и, раз уж их компания уже была разношёрстной, то его появление не смутило никого. Между Максимилианом и Деннисом был вид дружеской любезности. Оба если и держали маски при плохой игре, то очень хорошо, а если нет — то друг до друга им было, видимо, безразлично. Зарина и Джулия, как давние подруги, несли локомотив беседы. Все были довольны, наслаждаясь теплом и уютом. Все — но в скором времени не Эсвард. Прижатая двумя омегами, вымотанная от дерьма, которое успела пережить за последние часы, и от которого она будет оправляться ещё неделю… Вылизывать раны с чашечкой кофе под лёгкий дождичек, наслаждаясь уютом не особо популярного заведения, было бы прекрасным решением. Было бы. Пусть их и ограждала перегородка от большого скопления людей, её ничего не ограждало от Денниса и Джулии. И уютом здесь не пахло — зато пахло омегами, так плотно облепившими её с двух сторон. Назвать это цунами за окном «дождичком» вслух — всё равно что добровольно отправиться на линчевание. Эсвард встречала и провожала официантов взглядом безысходности. «Ну давай, кофе, на тебя одна надежда» — думала она. Вспомнилось, как кончик языка ощущал остроту прорезавшегося клыка во время гона. Томительно скрученные мышцы рук в горячем желании коснуться. Заставить подчиниться, подмять и заклеймить, втянуть запах близко к шее так… Кажется, что вот она — сладость подчинения. Эсвард выпрямилась, расставила руки на спинку дивана и откинула голову, глубоко вдыхая: ваниль — сладкая, но не приторная, сопровождаемая сочными цитрусами слева; полевые луга, скошенная трава и терпкость пыльцы справа. Релия поняла, что вдыхать глубоко лучше не стоит. Находиться в селёдке между двумя омегами и не иметь под рукой желанный кофе было мучительно тяжело. Влажные волосы, прилипающие к шее, к белоснежной коже… Цепляющая взгляд серьга в ухе, движущаяся в такт с хозяином… Теплота бёдра, прижатого к ней… Интересно, какой его запах за ним? Его шея… обхватит ли её ладонь ту полностью? Настолько ли она мягкая? Как глубоко вонзиться зубами?… Плавная речь из уст Джулии, запястья с зеленеющими венами… У неё чувствительная кожа — и следы останутся сразу и надолго… А грудь… Мягкое облако. В густые и рыжие волосы уже хотелось окунуться рукой и зажать пряди в кулаке. Эсвард терпеть не могла ощущение неловкости и уж тем более растерянности. Она прокляла себя, понимая, что ведёт себя как тронутая, облизываясь в голове на своих знакомых, и пообещала себе в следующий раз избавиться от реакции спермотоксикозника, ибо это ни в какие рамки не лезет. Да и к тому же… Джулия перекинула свои ноги поверх неё, а омежка-блондин не считал, что может немного подвинуться и дать свободу её бедру и локтю, которые впритык грелись их общим теплом. Какого хрена? Это стало последней каплей. Эсвард аккуратно отодвинулась и ретировалась в уборную. Когда она вернулась, её ожидал долгожданный, неповторимый и насыщенный… чай, а кофе преспокойненько лакал блондин. Сплошное разочарование во всём преследовало её как злой рок. Виновник преступления (а именно таковым было распитие её кофе) весело щебетал. Надув губы уткой, он отпивал горячий напиток и посмотрел на неё снизу вверх — тем самым излюбленным взглядом омег, который, к слову, на неё не действовал. — Прости, я не удержался, закажу тебе новый… — Не стоит. Настроения это всё равно мне уже не прибавит. В последние два года её жизнь обрела стабильность, равную гробовой доске, и, конечно же, разнообразие мертвецу придавало оживление личности и восстановление здоровья. Аурелия была бы крайне удивлена, если бы что-то из ряда вон произошло бы дома. И пёстрые велюровые мокасины на входе не давали повода для радости. Гостей она не любила никогда. И думается, понятно почему. Запах сладких духов тоненьким шлейфом поверх персиковых ноток — нюх не подводил, а зрение, уцепившее на втором этаже вальяжную фигуру, подтвердило: омега, рассматривающий её, новоприбывшую, оценщиком на рынке. Прозрачная рубашка с шальным вырезом на груди, откуда виднелись все прелести нежного тела, и тоненькая сигарета в пальцах. Это не шокировало, не возмутило — это удивило. Когда незнакомец вдохнул долгую затяжку, то бросил ей: — Ты кто такая, крошка? — Где… — Аурелия остановила порыв сказать «отец», — Раван? — Не расслышала? Ты кто…? Собственной персоной отец явил себя миру с голым торсом, застёгивая рубашку. Бросил взглядом и продолжил поправлять рукава. — С возвращением. Злость, бесконечным резервуаром, имела своё место в глубинах сознания, а разум давал железную стену защиты от внешнего мира — или больше для неё же самой от того, что она хотела сделать и сказать. Уже пора смириться, уже пора научиться обходить стороной, и этот постулат прошёлся по ней седым напоминанием, что от скандалов и громких слов не добиться ничего. Ну и пусть, главное, что не трогают её. — Добрый день. — Рав, кто это? Шальное недоразумение бросило слова в её сторону брезгливо. «Ты была умницей весь день, Рел. Вытерпи и это. Подумаешь, омега, подумаешь… подумаешь. Всё будет хорошо, ты закроешь дверь своей комнаты, и всё забудется как прошлое». Плетясь к себе, она отсчитывала ступеньки в попытке успокоения от табачного дыма, который любила, но в этих стенах он был отвратительным, мерзким и липким, копотью копившимся в ноздрях. Четыре, пять… — Моя дочь. Шесть, семь… «Боже, нахрена ему говорить это? Зачем тебе говорить, кто я?» — А-а-а, дочь… — Милая изменчивость до отвращения. — А она… Походит на тебя, да так и есть… Эй, малышка, как тебя зовут? Девять, десять… — Раздражаешь, может, закроешь рот? Ну зач-е-е-м? Ну зачем, Рел?! Ещё шаг — и вожделенная комната оказалась на одном уровне с ней, а несколько последних дали бы то благословенное спокойное "прошлое". Удивлённые глаза пришлого. Она вздохнула, не находя на нём и доли отцовского запаха. Удивительно. А отец наблюдал тем самым взглядом, отточенным и непроницаемым, каким смотрят альфы его статуса. — Что-о? Милочка, тебе следует помыть рот мылом. Она медленно моргнула, дабы убедиться: галлюцинация это или когда отцовские подстилки (а подстилка ли? Неважно.) так расхрабрились? — Ты, видимо, не расслышал. — Копившаяся целый день злость переросла в прямую агрессию, и Релия, не контролирующая своё тело, сделала наступательный шаг вперёд, прямо смотря в чужие глаза и холодно проговаривая: — Не тявкай в мою сторону. Успокоиться. Надо бы прийти в себя. Чего я хочу добиться запугиванием? Мне не нужны проблемы. Проблемы у неё бы не возникло. Проблемой стал бы её папаша с непредсказуемостью своего поведения. Когда она почувствовала затылком холод своей двери и увидела привычную комнату, силы покинули её, и последний квест выжал окончательно. Аурелия скользнула по ней вниз, ощущая бескрайнюю хандру — предвестник её мыслей о никчёмности бытия, которые ничем хорошим не кончались. Несколько гудков и долгожданное «Господи Иисусе…» стало донельзя радостным событием. В свои далеко не полные 20 лет Аурелия знала, что такое человек. И если он думает, что способен на что-то — так есть; и если думает, что не способен ни на что в этой жизни — это тоже правда. Релия читала газетёнку о научном собрании в городе и открытии нового фонтана под звуки сумасшедших шлепков тел. Так вот, о людях: когда нужно оттянуться, в её жизни существовал лишь один вариант — Руфус. Он представлял собой сочетание всех грехов человечества в одном лице. И никто бы не догадался, что "милый", "обаятельный", красивый и "спокойный" "Руффи", от которого писались кипятком омеги в радиусе пяти метров, предпочитает полное доминирование и подчинение, а также имел немного (вагон и тележку) БДСМ-замашек, в принципе, как и все альфы. Руфус был живым олицетворением её, Аурелии, тёмной стороны. И он всегда мог реализовать уже их тёмные желания. Вдавливая голову девушки в матрас, он источал оглушительными феромонами и своим запахом розмарина с имбирём. Могла ли эта девушка представить, как зубы, обдававшие ей улыбкой полчаса назад, будут скалиться в хищнической ухмылке над ней? Эсвард перелистнула страницу газеты и продолжила чтиво. — Ре-ели, когда ты мне предложила скоротать время, я думал, что мы познаём вместе прелесть лямур дэ труа, а ты читаешь вшивую газетёнку? Просунув пятерню в женские волосы, он сжал её и потянул омегу на себя. — У тебя совсем уже головушка съехала, а, мать? Эдвард подняла взгляд. Руфус, стоя на коленях, трахал девушку, зажимая одной ладонью её грудь, а второй придерживая за шею в подчинительном удушении. Он расплылся в улыбке куда-то ей в плечо, пока та обливалась слезливыми «ах» и «ох». Стекшийся чёрной дорожкой макияж, краснеющие следы на руках и ногах, прозрачная смазка, стекаемая по бедрам. Не сказать, что газета семимесячной давности так увлекла ее, нет — это была тренировка выдержки, которая уже давала свои пределы, да и к тому же аппетит приходит во время еды, и следить за их лютым сексом было… вкусно… Подступающее возбуждение, увеличивающимся потоком протискивалось в самые дальние клетки. Запахи перестали чувствоваться яркими элементами и несли нагрузку общей массы закрытой комнаты, прибавленной оргии в ней. — Закончи с ней, и я присоединюсь. — Ты серьёзно? — Руфус окинул её раззадоренным взглядом. Распутанные от дред волосы накрыли одну половину лица, скрывая глаз… и на неё взирал далеко уже не человек. — Закончить как? Сидя? — Он потянул за локти омегу, насаживая ее. Та скорчила лицо от резкости движения. — Лёжа? — Толкнул девушку, наваливаясь сверху, вытрахивая из неё глухие стоны в кровать. Или так? — Мужские руки прошлись по ягодицам, оглаживая белые полушария, и наотмашь ударив по одной из них. Всхлип, и тихие мычания были прогноены. Руфус поднял чужие бёдра, и любимая поза подарила излюбленный вид. Он прошёлся членом по ягодицам, едва ли запустил головку в омегу, которая пустила сладострастный стон, но отошёл, прошёлся по закрытому колечку мышц сверху. Девушка слабо трепыхалась в попытке отодвинуться, но альфа был непреклонен, если дело касалось его удовольствия. Он вошёл в неё, не давая той и секунды опомниться; она вскинула шею, но её вскрик исчез в симфониях секса — в звуках резины и смазки. Всему хорошему и плохому приходит конец. Под глухой рык, сквозь сомкнутую челюсть и эйфорическую заминку девчушки с раскрытым ртом и глазами, эта эстафета нашла своё завершение. Руф, получивший свою долю оргазма, поднялся, снял презерватив, откинулся на спинку кровати, закурив. Он спокойно взирал на окружающее тем знакомым Аурелии взглядом. Эсвард стянула толстовку, отложила хрустящую бумагу. Пространство наполнилось туманными завитками дыма. Россыпь каштановых волос, смуглая кожа и синеющие следы на предплечьях и бёдрах. Аурелия коснулась головы, огладила её; на примитивные ласки на неё посмотрели глазами, в которых плескалось непонимание и удивление. — Как ты? — Аурелия огладила кончиками пальцев девичий лоб, прошлась по щеке, остановившись на губах. — Нигде не болит? Её пальцы кочевали по лицу омеги, которая всем видом задавалась одним вопросом, уже знакомым Аурелии. — Ты… альфа? — Угу, — большой палец надавил на нижнюю губу. Эсвард потянула руку к приятелю, и никотиновая палочка перекочевала к ней. — Сделаешь и мне приятно? Черные глаза стали близко; чужое дыхание ошпаривало кожу, на которой остались следы тёплого дыма с нотками шоколада. Следы дыма… из этих губ. — А? Аурелия надавила пальцем вглубь подчинённости, а омега тяжело задышала, не сводя с неё глаз. Рука Рели легла на девичью грудь — мягкая и нежная, она ластилась к ладони, а сосок, заманчиво затвердевший, выразительно притягивал к себе взгляд. Она зажала его между пальцами слегка, на что девушка втянула со стоном её фалангу глубже. И когда преграды между ними стали тоньше шелка, смотря в глаза друг другу, Релия почувствовала, как горячий язык обвивает её палец, как губы втягивают в себя всё больше, видела, как втянулись щеки, создавая приятный вакуум во рту. Ощущение чужого феромона на следующие минуты станет близким, слишком интимным, и это не воспринималось как инородное — наоборот, его хотелось больше. Эсвард на поводке первобытных инстинктов двинулась вперёд к омежей шее, прошлась по ней, втягивая медленно запах, аромат чужого секса, самой девушки… Её ладонь, всё ещё на груди, уже бессовестно наслаждалась чужой плотью. Они все позабыли о совести на эти часы. Омега, подпаленная и окунувшаяся в её, Аурелии, запах, ринулась вперед, целуя шею нежно — так, как могли только омеги; сгорая от желания, она уже сочилась будоражащим, призывным запахом. Аурелия, аккуратно обрамив ладонями лицо, подвела её вниз. Горячий влажный язык прошёлся по тонкой ткани топа, и шаловливая девушка втянула её сосок через ткань. Она медленно облизывала его языком, массируя губами, оставляя взмокшим на воздухе, и сильным контрастом втягивала его в рот, обдавая горячей слюной, проходясь мягким языком. Тёмная макушка спускалась всё ниже: стык рёбер, нежные поцелуи живота, и глухой вздох на холодной от лёгкого пота коже, который опалялся горячим выдохом. Дойдя до пупка, омега бросила призывной взгляд снизу вверх. Брюки вместе с бельём стали беспринципно покидать тело Аурелии. И пусть она альфа, и на её коже меньше нервных окончаний, в её природе совсем не «медленно и нежно», но всё же то, что нравится девушкам, могу понять только девушки. Разморенная от феромонов омега уткнулась ей в лобок и призывно втягивала воздух. И самый омежий жест всех времён и народов был донельзя сексуальным — незнакомка заправила мешающую прядь за ухо. Эсвард, полулежа на локтях, наблюдала за макушкой, опускающейся глубже. Она откинула голову, почувствовав касание чужого языка к промежности. Стыд, стеснение, неловкость — это всё можно перебороть, и в моменте думаешь о том, как бы оторвать кусочек своего удовольствия, сделать его больше, продлить… Касания чужого языка вызывали разные ощущения, от зарождения которых внизу живота начали работу давно заледеневшие шестерёнки. Юркий язык приходился по половым губам, кончиком надавливая, а местами нежно ластясь, смакуя наслаждение в самом эпицентре. Релия чувствовала, как быстро билось сердце в груди, как лилась кровь в висках, как запотело тело, видела омежью макушку, как было неимоверно хорошо; она вся тонула в надвигающемся безумии. Эсвард окунула руку в девичьи волосы, мягко помассировала чужую голову. — Поиграй языком. — Услышав просьбу, омега удобнее устроилась, ладонями легла на её бёдра, оглаживая их, и твёрдым кончиком языка прошлась по клитору. — Да, вот так, сверху… умх… умница, молодец. Взгляд Руфуса полностью потонул янтарём, наблюдая за ними. Стоящий член выражал не меньше; выудив серебристую упаковку, он вцепился зубами в уголок. Матрас под ним провалился, а омега, почувствовав его присутствие, затряслась — в предвкушении или в эфирном страхе перед самцом. Начал он, как всегда, резко и сильно. Омежий стон потонул где-то там, в наступающем медленно удовольствии. Руфус стал вдалбливаться, а омега — усиленно работать языком и сглатывать все соки их с Рел времяпровождения. Вскоре он перестал контролировать силу: толчки стали резче и жёстче, с остервенением прорываясь через омегу до Релии. Девчушка, путаясь в ощущениях, не понимала, куда ей деваться: пыталась отползти, поменять позу или выкроить себе передышку, но Руф был непреклонным. Аурелия горела в наслаждении, томительной неге, расплывшейся внизу, предвещая долгожданную разрядку, и лишать себя её, естественно, не желала; она поймала взгляд приятеля. — Руф, поаккуратнее. Она, сквозь зубы, сдерживая рык, прошипела ему, едва ли удерживая проклятья при себе. Удовольствие, наступавшее, полностью накрыло её фейерверком, пылающим в тесном небе, и полноценным огнём, заставляющим пульсировать её всю. Чувства были в полном раздрае. Мыслями она пребывала в другом рациональном месте, но дать разрядку телу она смогла — и довольно. Когда Эсвард вышла из душа, она увидела голую спину Руфуса, который, стоя в банном полотенце, отсчитывал зелёные. Рядом со спящей девушкой упало несколько купюр, увидев которые, Эсвард посмотрела на него взглядом, одариваемым людей с нашенскими замашками. Руфус оправдательно прошипел: — Я дал ей кайфа перед этим. Оправдания не помогли: он закатил глаза, и вселенской щедростью на девушку упало ещё две бумаги. — Эй, Рел, у тебя кровь идёт. — Руфус осмотрел её серьёзным взглядом, по-дружески обхватил за плечи. — Давление подскочило, старушка? Аурелия откинула голову, зажимая нос. — Давай-ка повторим "тройку". В следующий раз затянем паренька… Тебе реально плохо, Рел?… Утро отдавало пряным розмарином, ненавязчивой голубикой и усиленным миксом их рандеву, въевшимся через поры в кожу.