homecoming is impossible

Стресс не заставил себя ждать, оказавшись пунктуальным и очень-очень болезненным. Нервотрёпка с экзаменами, что со школьными, что с университетскими была лишь пробником. Жизненные казусы, переживания, бросившая его Мэри Джейн, доведшая до серьёзных беспокойств, всё — мелочь. По сравнению с тем, что происходит сейчас. Питер живёт бок о бок с отбросами разных мастей. Пять адовых дней, что он провёл здесь, задорого ему обходятся. Он нормально не спит ещё с попадания в участок. Тогда была возможность, но приходилось подавлять потребность, а теперь её нет, как нет и вероятности, что его не тронут, не разбудят, чтобы поиздеваться. Из-за диких напрягов с едой и водой, которые поставляются раз в неделю в ограниченных количествах, желудок Питера будто бы пожирает сам себя. Как следствие — туго работающая голова, повышенная тревожность и… одиночество. О примыкании к «кастам» не может быть и речи — ему страшно и непонятно, панически боязно. Он в темноте, и некому вывести его на свет. Сона была огромной пугающей конструкцией с кучей разложений и грязи внутри, но она была величественной — дня не хватит, чтобы осмотреть. А Питер и не рвался, на уровне инстинктов понимая, что это может быть опасно, если не смертельно. Или всё-таки рвался, совсем каплю. Когда ты в клетке, волей-неволей рассматриваешь каждый её угол, а потом и вовсе забираешься на верха. Тюрьма делилась на несколько этажей, и старик (который, кажется, никогда не снимал свои очки) успел шепнуть Питеру, что самый верхний занимают авторитеты. «Они неплохо там устроились, скажу я тебе… Но без дела туда просто так лучше не соваться». Это означало, что для Питера доступ туда априори закрыт, и барахтаться ему придётся там, где он барахтается сейчас — на первом этаже, изредка поднимаясь выше. Он вроде как нашёл себе койку, каких-то собеседников, не без нервяков и максимально быстро моется по глухим утрам, держит уши на макушке, оставаясь будто бы незамеченным… Но погоды это не делает. Тюрьме ни за что не стать местом, к которому Питер привыкнет. Гнетёт положение осуждённого за ерунду. Он виноват, бесспорно виноват, но почему ему приходится дышать одним воздухом с теми, кто совершил вещи куда ужаснее?.. Риторический вопрос, заданный самому себе. Ответа не будет. Помимо всего прочего, беспокоит невозможность позвонить домой или госзащитнику, так как по вине какой-то группировки вся тюрьма временно наказана, и больше на этой неделе никто к телефону не подберётся. Оказываясь во дворе, Питер ходит из стороны в сторону, думая, что, может, оно и к лучшему. Придумать, как преподнести новость о попадании в панамскую тюрьму не выходит, хоть убей. Обездоленный и поникший, он оказывается схваченным в одном из коридоров двумя худыми парнями в цветных тряпках. Тот ещё диссонанс — они почему-то оказываются сильнее его, человека, который систематически занимается спортом. Наверное, дело в недосыпе и образовавшейся усталости… Питер не видел их прежде, это первое их столкновение. Разит алкоголем, возможно, они объёбаны веществами. — Что вы?.. Что вы делаете?! Пожалуйста, не надо! Его тело впечатали в стену, уткнувшись липкими губами в шею. Шершавые руки проникли под футболку, легли на пах, прошлись по волосам… И только тогда, когда Питер закричал, эти самые руки оказались на его губах. Бесполезно смахивать уже присосавшихся пиявок. Не получается. — Не сопротивляйся, прелесть, — шепчет один из них. — Мы будем нежными. — Уединимся и пошалим, идёт? — следом произносит второй, облизывая яремную вену Питера. Подкашиваются ноги, начинается тряска. Буквально десять метров, и его толкают в одну из камер, в очередную полутёмную и грязную ловушку. Слышится металлический звук — они закрывают дверь, тем самым изолируясь. Наступают на Питера, парализуя его своими диковатыми ухмылками и похотливыми взглядами. Он знает, чего они хотят, и чувствует если не животный страх, то отвращение точно, тошноту и желание испариться. Попытки добраться до двери пресекаются, он оказывается небрежно брошенным на кровать, которая воняет. В глазах появляется резь, может, из-за вездесущей пыли, может, из-за ситуации вообще. Он брыкается, пробует ударить их ногами в живот, взамен получая удары по голове. Сыпятся угрозы, через край льётся агрессия. Больно, но вскоре будет ещё больнее. Питер пропал. Это конечная станция, за которой расположилось кладбище его собственных иллюзий. В тюрьме по-другому не бывает. Алькатрас, Сона, да даже Шоушенк — они разнятся в мелочах, но всё ещё остаются тюрьмами, где царит насильственная жестокость. Ты можешь претендовать лишь на какие-то единицы ништяков и бонусов, а на тебя и твоё тело могут претендовать все. Даже, мать их, упоротые трансы. Ширинка расстёгивается под ублюдочный смех. Грядёт двойное унижение… А Питер не знает молитв, Питер предаётся молчанию. И ровно в тот момент, когда чужая горячая рука оказывается в его трусах, а точнее, секундой погодя, всё кончается. Пару извращенцев словно неведомой силой отбрасывает от него, их будто бы что-то кидает на пол. Слышится ругань и шаги, хор других голосов, мат, смесь английского с испанским. — Вот же пизда-сковорода! — восклицает кто-то. После этого включается свет. Изумлённый Питер прикладывает все усилия, чтобы подняться со вшивой кровати и понять, что к чему. Вокруг… вокруг как-то слишком много людей. Толпа заключённых стоит за дверью, норовя заглянуть внутрь камеры и образуя толкотню. Какой-то мужчина выходит за порог и громко велит всем съебаться, чего, конечно, не происходит: всем до жути интересно, во что вляпался новенький пацан. В самой камере пять новых лиц, не считая тех тварей в женской одежде. Неинтересно, где они её взяли. Волнует одно: почему он, почему Питер? За что?.. Слишком соблазнительная и лёгкая нажива? Или просто в их вкусе? Это нихуя не льстит, это отравляет. Взгляд перестаёт фокусироваться на них. Хватит. Паркер начинает быстро рассматривать остальных пришедших. Да, их пятеро, но они не предстают каким-то безликим пятном, напротив — все совершенно разные. Один из них больше смахивает на хипстера в очках, двое других — типичные качки с хмурыми лицами, ещё один — лысый с бесцветными глазами. Заключённые образуют полукруг, в самом центре которого стоит последний. Тот, о ком Питер расспрашивал старика днями ранее. Наверное, это и есть тот самый Уэйд. Чёрт, то есть Уилсон. Уэйд Уилсон. Сомнений быть не может. Вряд ли это главарь очередной банды, и Питер не в состоянии объяснить, почему ему так кажется. Это не огромный чёрный парень, отнюдь. Европеец или американец. Высокий и коротко стриженный, он выглядит так, словно ему ничего не стоит проломить череп или сломать пару рёбер любому. Уступая в габаритах своим дружкам, мужчина при этом источает величие. И Питер теряется, по-настоящему робеет. — Не заглядывал к вам пять дней всего, занимался важными делами! — громко говорит мужчина, расхаживая по камере. — Прихожу и вижу, что местные драг-квинс вдруг решили, что им всё можно. Дамочки, дела так не делаются! Хочется смыть с себя их прикосновения, сжечь одежду, которую они успели потрогать, как и кожу, перестать слышать запах блеска для губ. Питер не в силах успокоиться после такого унижения. Ему стыдно за всё и сразу: и за то, что его, оробевшего и с расстёгнутой ширинкой видит по меньшей мере десяток людей, и за то, что он не смог дать отпор, и даже потому, что его спасли. Кончилась золотая пора, когда ему удавалось передвигаться по Соне незамеченным, Сона просто взяла и сорвала его мантию-невидимку, раздела и выставила на всеобщее обозрение, дабы опустить. Не зная, куда деть глаза, он почти пропускает мимо ушей вопрос о своём имени. Запинаясь, представляется. — И сколько тебе лет, Питер? — интересуется Уилсон, подходя ближе. По спине пробегает холод. Не так Паркеру представлялось их пересечение. — Двадцать. — Двадцать! — мужчина хлопает в ладоши. — Все слышали? Пацану всего двадцать! Он ещё жизни не видел, присунуть успел, скорее всего, одной-двум девчонкам, а потом его в первую же неделю в тюрьме решили отыметь трансы. Не пожелаешь и врагу! Кто-то позади начинает гоготать, но большинство остаётся молчаливым. Питер съёживается. Он не понимает, как реагировать на речь Уилсона, и потому не реагирует вообще. Скорее всего, он даже не моргает. — Кем вы себя возомнили, позвольте узнать? — тем временем продолжает тот, подходя уже к разодетым мужчинам. Они на него не смотрят, их взгляды опущены вниз. — Джаредом Лето из «Даласского клуба покупателей»? Думали, раз нацепили гольфики или что это, блядь, гетрики, и намарафетились, то всё, да здравствует сексуальная революция? — Я бы дал Джареду, — вдруг произносит мужчина в очках, и эта реплика у столпотворения не вызывает никакой реакции. — Я и не сомневался, Джек. Но сегодня давать придётся по-другому. Теперь уже раздаётся одобрительный гул в значительно оживившейся толпе. Грядёт какая-то расправа, акт наказания, поучение и унижение, и совершены они будут пока непонятным Питеру образом. От того, что в следующие мгновения могут увидеть глаза, становится дурно. Хочется сбежать, вырваться из кирпичных стен, зарыться с головой в песок… Что угодно, только бы не становиться свидетелем издевательств. Питеру хватило издевательства над ним самим, так зачем же лицезреть ещё?! — По десять ударов каждому, — велит Уилсон своим людям. Потом вновь оборачивается к Питеру: — Считай. — Ч-что? — Айнс, цвай, драй, ну! Ты считаешь, а мои ребята бьют. Безумие чистой воды. Хочется переспросить, но пропадает голос. Толпа ждёт, для неё это подобно театральному представлению. Уилсон, скрестив руки на груди, кивает головой: мол, начинай уже давай. Приходится идти на поводу. — Один, — выдавливает из себя Питер, и ровно в следующую секунду один из бугаёв лидера бьёт приставшего к нему мудака под дых. Пиздец. — Два, — и достаётся уже другому. Тому, кто обещал быть нежным. И так до самого последнего числа. На десятом Питер отворачивается, мечтая лишиться слуха, чтобы не слышать мольбу и стоны. На семнадцатом парень в открытую морщится, и когда всё заканчивается, он получает одобрительный хлопок по плечу. — Логику вещей уловил, да? — вопрос принадлежит Уилсону. Похлопывание тоже. — Двадцать лет — двадцать ударов. Им повезло, что тебе не сорок. Я обычно не сюсюкаюсь с теми, кого чуть не нагнули, но тебе бы умыться, парень. Жалко смотреть. — Я… С-спасибо вам, я… Закончить фразу не удаётся. Мужчина и его люди уходят так же резко, как и появились. Избитые же остаются на месте, продолжая стонать от боли, и Питер решает не оставаться с ними в одном помещении. Ему оказалось достаточно. Факт, что за него, вроде как, заступились, взрывает мозги. Факт, что за него заступился сам Уилсон, самый первый и важный человек здесь, действует дурманяще. Только спустя несколько минут, когда конфузия отпускает с концами, Питер плетётся к раковине, где умывает лицо холодной ржавой водой до тех пор, пока она не перестаёт течь. Это не тюрьма, это, блять, какой-то дурдом. Здесь не обиты войлоком стены, нет, они замызганы дерьмом, а где-то даже полуразрушены. Ты свободен, хочешь — перееби кому-нибудь, хочешь — повесься сам. Количество сумасшедших на квадратный метр зашкаливает, и деваться от них некуда. Спасённый однажды не спасён навсегда.

__

— В моё время такого срама ну точно не было, — высказывается старик после паршивого инцидента. — Просто разодетые в бабью одежду мужики ещё куда ни шло, но сейчас полно именно членодевок. Да ещё и таких сволочей!.. Он поделился с Питером яблоком, неизвестно откуда добытым. Вечно голодный желудок наверняка охуеет от такого продукта, но это лучше, чем ничего. Вообще, их взаимоотношения Питеру кажутся забавными. Они не знают имён друг друга, но время от времени ведут разговоры, обмениваются фактами из своих жизней. Питер не спешит говорить, за что попал в Сону, но с охотой слушает историю старика. Тот переехал в Панаму ещё в семидесятых и жил в американской диаспоре неподалёку от столицы, в один момент лишился места работы. Лет пятнадцать назад судьба то ли благословила его, то ли поиздевалась, но таки вернула ему занятость — мужчина стал работать водителем… влиятельного наркоторговца, несмотря на преклонный возраст. Десять лет верной службы, после накрывшиеся медным тазом — их повязала полиция после долгой погони. Его босс умер от нарколомки, потому как плотно сидел на товаре сам. Умер на третьей неделе в тюрьме, брошенный своими коллегами по нерадивому бизнесу, забытый семьёй… Старик горевал, конечно, еле уговорив спрятать тело куда-нибудь подальше. Так и пролетели его пять лет в Соне. Питер удивляется, когда слышит этот рассказ. Спрашивает, есть ли у его собеседника семья. Тот говорит, что давно уже ничего нет, всё ушло, стёрлось, он один, сам по себе… И слово «семья» становится тем, что ломает Паркера пополам. Нет, он не забывал. Он помнил о близких людях каждую секунду своего времени, но это было пыткой. Тётя Мэй, наверное, рвёт и мечет, глотая успокоительные. Мишель и Нед не могут спокойно заниматься своими делами, зная, что за тысячу миль от них Паркеру хочется лезть на стену. Другие приятели спохватятся только к осени, а дальние родственники могут жить в неведении ещё долго. В университете все будут охать и ахать, решая вопрос его дальнейшей судьбы. Наверное, всё очевиднее некуда, и Питеру нужно прекратить тешить себя надеждами. Сука, это до сих пор отдаёт какой-то ирреальностью. Подобное могло случиться с кем угодно, с любым из семи с лишним миллиардов, но только не с ним. — …это место убьёт тебя, мальчик. Хочешь-не хочешь, но тебе нужно с кем-то объединиться, влиться в банду как можно скорей. Питер смотрит на старика, как бы говоря: «У меня же есть Вы, зачем мне остальные?». — Я стар, как дерьмо мамонта, от меня проку ноль. Разве я смогу защитить тебя, скажи на милость? — Меня не примут просто так. Придётся доказывать верность, а я не готов, я не хочу этого унижения, это… Это сломает и втопчет в грязь. Заживо сожрёт. После такого Питеру не захочется знать самого себя. — Вот что для меня странно, так это поступок Уилсона, — потирая подбородок, произносит мужчина. — Обычно он не вмешивается в разборки, но ты почему-то стал исключением. — Может, дело в возрасте, — предполагает Питер. Скорее всего, так и есть. Ему просто повезло, что лидер решил снизойти и разобраться. Дело случая или особая ненависть к транс-людям… Брр. — Помни: второго раза может и не быть. Либо ты, либо тебя, в тюрьме среднего не надо. Надкусывая яблоко, Питер думает, что хочет оставаться на нейтральной позиции как можно дольше. Он не готов становиться частью Соны, не готов играть по её мерзким правилам. Несмотря ни на что, он пока ещё скорее жив, чем мёртв, но рецидивное приставание и давление его добьёт. — За что он здесь? Уилсон. — Страшные дела, карапуз. Давай-ка отложим эту тему на потом, ни к чему забивать голову. Питер берёт со старика слово, внутри себя сгорая от любопытства. Потом так потом. А сейчас его сердце съедает боль и тоска. По нормальным условиям жизни, по нормальной жизни вообще, по всему прежнему. Сона тоже съедает и душит. Спидозники, наркоманы, убийцы и воры, бывшие воротилы и маргиналы, и всё в одном смердящем флаконе, в который затесался Питер. Нехуй было рыпаться. Сидел бы в своём Нью-Йорке, трескал бы сэндвичи в Центральном парке, гонял на скейте или продолжал курить траву, как все нормальные люди его возраста. Решил посмотреть мир вне родины и в итоге лишил себя этого самого мира, замуровался в тюремной действительности, потихоньку сходя с ума. Плакать по ночам стало нормой. Ладно, не прямо-таки плакать, но всхлипывать в течение доброй пары минут, не вытирая слёзы и уже не страшась, что кто-нибудь услышит. Питеру не совладать с ситуацией, дальше будет только хуже. И почему-то не объявляется адвокат, хотя было дано обещание. Нужно перестать держаться за эту тростинку?.. Не верится, что так. Не верится уже ни во что. Когда удаётся поспать, то видятся странные сны с периодическим появлением в них тёти. Питер обещал навестить её по возвращении, подарить панамский ром, поделиться яркими впечатлениями… Всё — мимо. Отныне никаких подарков, света и радости, потому что предстоят только потери и мрак. Возвращение домой невозможно. В эту ночь сон же не приходит вообще. Не помогает ни счёт овец, ни намеренно созданная активность вроде приседаний. И тогда Питер, собрав всю свою остаточную смелость, высовывает голову из камеры. Девяносто процентов заключённых обычно вырубается к полуночи или часу ночи, остальные десять… Наверное, лучше не знать, что делают они. Меньше знаешь — крепче спишь. Паркер проебался и тут. Поле, вовсю утыканное минами, безопаснее тюремного коридора Соны. Каждое тихое движение ног, каждый еле слышный вдох-выдох может навлечь на Питера беду, стать последним. «Второго раза может и не быть». Вещь, которую следует зарубить на носу. Рискованная выходка — шляться в ночи, но лежать в камере невыносимо. Пяти минут должно хватить. Питер доходит до входа и сквозь небольшую дыру в двери наблюдает опустелый двор, ограждение впереди и луну. Она — пока самое красивое из всего, что приходится видеть. И она, в отличие от него, свободна. Движется себе по орбите, освещая Землю… Видят ли её сейчас его друзья? Как они там вообще, свыклись ли с фактом, что их друг — редкостный долбоёб? Мишель говорила, что его поступок не изменит ничего, но Питеру в это верится слабо. Он блуждает в потёмках, добирается до подобия столовой, слышит характерный храп и сопение, перешёптывания. Обнаруживает даже читающего с фонарём, застывая в шоке от проблеска культуры. Сам Питер технарь до кончиков волос, его не тянет к художественному чтиву, предпочтительнее научпоп, которого здесь не водится. Безнадёга по всем фронтам. Оказавшись в главном коридоре, самом широком, он поднимает глаза вверх, к самому потолку. В темноте видно только темноту. Питеру нет туда ходу. Фактически, подняться можно, взглянуть глазком… Но на этом всё — нужно помнить о границах. Судя по россказням, условия жизни авторитетов действительно могут быть неплохими, а значит, вполне терпимыми. Паркер слабо усмехается: даже в тюрьме люди умудряются подстраивать всё под себя, а не себя подо всё. Как только он собирается вернуться в койку, в паре метров от него раздаётся щелчок зажигалки. И голос, который он точно слышал прежде: — Так, так, так.