homecoming is impossible

Уэйд начинал жизнь на зоне с постоянных сравнений. «Всё относительно» — вот с какой мыслью открывался каждый его день. Он внушал себе её, когда оказывался на выжженном солнцем грязном дворе, живя впроголодь на поставляемом дерьме и заводя знакомства, нужные, но не то чтобы приятные. Когда бегал подобно вшивой собачонке типа левретки и приносил тапочки хозяевам. Ебанутая аналогия, но правдивая, приходилось стелиться и стараться не ссать. До Соны он никогда не был ведомой, слабохарактерной грушей для битья. Он был тем, кто бьёт таких. Сказались неблагополучное детство, непонятные отношения родителей, которые то сходились, то расходились, а потом и вовсе померли, отсутствие золотой ложки во рту и наличие в нём невидимого хуя, который по гланды пихала жизнь и не собиралась вытаскивать, еле оконченная школа… Не потому, что он тупое хуйло, да нет же! Тяжело учиться, когда главнейший приоритет — в одиночку пытаться выживать в глубинке Канады. Группировки стали микросоциумами, где Уэйд Уилсон смог хоть как-то реализовываться и получать необходимое бабло. Его слышали, его слушали, спустя время стали бояться. Пришлось пройтись по нескольким головам, отсеять лишних, пережить не одну бойню, многому научиться и только потом понять, что власть — это всё, а умение манипулировать — самый настоящий дар. Ещё Уэйд понял, что власть никогда не достаётся быстро и легко. Время + продуманные наперёд ходы + хоть какие-то знания человеческой психологии — рабочие и проверенные инструменты, с ними можно свернуть горы. Оказавшись в захолустном колледже, он продолжал быть отморозком, трясущим деньги с ботанов и тех, кто не был способен на физический отпор. При помощи божественного вмешательства, по всей видимости, дотянул до конца второго учебного года, потом стал баловаться наркотой, соскочить с которой получилось спустя полгода. Отчисление, бесцельное скитание по более крупным городам типа Ванкувера и Торонто, подработки… Осесть удалось в столице. В Оттаве случился довольно долгий период переосмысления жизни и очищения, дело почти дошло до йоги в цветных гамаках и покупки блендера для бодяжки грёбаных смузи. ЗОЖник Уэйд Уилсон устроился на работу, обзавёлся отношениями, забыл о девиациях любого рода и оказался в канадском спецназе спустя пару лет. …Где его и перемкнуло. Тамошние среда и люди оказались ему не по зубам, не понравилось довольно скотское отношение, стали раздражать ограничения и приказы. Уэйд стал нервным донельзя: расстался с девушкой, как только вернулся обратно, превратился в частого гостя баров и кабаков, где влезал в скандалы и драки. В конечном итоге все деньги оказались пропиты и спущены на хуйню, на аренду квартиры в центральном районе просто перестало хватать. Фаталити. Высветившееся «WASTED» на экране всей распидорашенной жизни. Годы недолгой военной службы, с которой Уэйда попёрли, уже почти не помнятся. Зато никогда не забудется та дерьмовая стезя, по которой пришлось пиздохать, чтобы получить крышу над головой, возможность покупать нормальную еду вроде яиц и ёбаных овощей (клетчатка в них неимоверна полезна!) и не спать вместе с бездомными на картонках. Уилсон возвращался в тонкие панельные стены перемазанный кровью, порой изувеченный настолько, что перспектива сброситься из окна казалась самой заманчивой в мире. Но потом он понимал, что кидаться со второго этажа так себе мысля, а деньги ему всё-таки нужны. Зарабатывать на том, что ты умеешь, на своём, вроде как, хобби, и морально удовлетворяться, лишая жизни самых настоящих подонков — лучше не придумать. Но не бумажки и циферки на счёте делали Уэйду хорошо. Кайф давала власть, которую он ощущал, когда наказывал тех, кого стоило наказывать. Начинал с мелочи, потом заказы стали покрупней. Один из таких привёл его в Панаму, где он убил двух типов из панамского правительства. Заказчик сказал, что в недавнем прошлом эти гниды-чиновники перешли ему и его людям дорогу, и потому неплохо было бы их стереть с лица Земли. После двух дней распития коктейлей и отдыха на шезлонге, Уилсон принялся за дело, решив не гнаться за двумя зайцами одновременно, а поймать их сразу в одном месте и там же пристрелить. Это ему удалось, пули угодили прямиком в лобные части чиновничьих голов, пролилась кровь. Не успел он даже фотопруфы наделать, как его схватили. Два пожизненных за особо тяжкие преступления. За каждую отнятую жизнь таких важных правительству Панамы людей. Какая, сука, всё-таки досада. Мужчина познал сразу два пути внутреннего исправления. Первый заключался в обычной мирной жизни, ахимсе* и отточенном режиме дня. Второй нёс в себе цель избавить мир от доёбывающих девушек старшеклассников, педофилов, убийц и прочих плохих личностей. Убрать тех, на кого он смахивал некогда сам. Избавиться от них не удалось, получилось только попасть к ним на карнавал. Всё относительно. Относительно среднестатистического жителя Либерии, у которого доход меньше доллара, у Уэйда всё пучком. Ещё у него нет цирроза печени, простатита, кредитов и жены — это плюс. Ему никогда не выбраться из федеральной тюрьмы чужого государства — увы, это минус. До амнистии, под которую он вряд ли попадёт, срать не досрать. Он находит способы, чтобы временно забыть об этом давящем как бетонная плита факте, но потом вспоминает вновь. Ужравшись в говнину и протрезвев, он думает и думает, ставя под сомнение всю свою грёбаную жизнь. Думает, что её изначально нужно было строить иначе, не вклиниваться в уличные банды и не ступать на тропу наёмничества. Множество людей выбивается из грязи и становится чем-то значимым и хорошим, но Уэйд посчитал это скукой, не своим сценарием. Но в его сценарии не было панамских нар. Дебоширам с детства твердят, что кончат они поплатившись жизнью либо в тюрьме. Дебоширы на осуждающие высказывания кладут болт, а потом слышат эти зудящие голоса в своей голове, получив ножевое или ожидая приговора суда. Или не слышат, похуй. Уэйд слышал. Порой слышит их и сейчас. В Соне пришлось строить из себя услужливого пёсика перед авторитетами. Тогда в ней ещё царил порядок, тюремный персонал устраивал осмотры камер и отправлял за нарушения в карцер, походы в столовую были цивилизованными, три раза в неделю душ, прогулки строго по часу в день. Арийская банда, испанские банды, чёрные, чисто панамские и даже небольшая азиатская — всё на любой вкус, куда-нибудь да примкнёшь. Интернациональная тюрьма была на слуху у многих, тюремные эксперты писали о ней статьи, над зданием часто летали квадрокоптеры с камерами. Но ещё большее внимание общественности Сона привлекла после череды легендарных беспределов, разделивших всё на эры. Эру До, Эру Бунтов и Нынешнюю Эру. Жестокий бунт заключённых, нанёсший огромный урон как отбывающим наказание, так и персоналу, сыграл Уэйду на руку. Из дрыщавой левретки он стал превращаться обратно в бойцовскую псину, которая хотела прибрать всё к своим лапам. Суть крылась в том, что даже после возвращения прежнего лица Уилсон остался жить в зловонной конуре. У него появилось искреннее стремление улучшить тюрьму максимальным образом. Из исправительного учреждения не вылепить райский курорт, как ни рыпайся, но Уэйд устал мириться со многим из того, что видел. А видел он гангрену и некроз конечностей, видел зарёванных женщин, что сутками напролёт бились в ограду, чтобы их умерших мужчин выволокли наружу, видел насилие во всех возможных формах. Сейчас-то его глазам уже ничего нестрашно, но тогда косоёбило. Насилие коснулось его самого. Длинный язык довёл до беды — избиения и изнасилования старожилами колонии как раз в эру анархии. Уэйда порвали так, что он не мог ходить неделю. Неделю… Но этот аспект волновал куда меньше ментального. Лежа на кровати и изнывая от болей, он только и видел, как подставляет к их рожам дуло пистолета. Насильники были убиты им спустя девять дней. Не пулями, а заточкой. Из-за этого поганого случая Уэйд возненавидел своё имя. Он скорее заберётся на Эверест, чем захочет услышать его в свой адрес когда-нибудь снова. Оно изгажено, испорчено и отныне всегда будет отбрасывать к тому моменту, когда несколько глухих голосов произносили его вслух, шёпотом или криком, насаживая Уилсона на свои мерзкие причиндалы и толкаясь в его рот. Если бы ему было пятнадцать, он бы определённо посещал дневной стационар в дурке. Но ему было тридцать пять, а в такие годы изнасилование воспринимается мужчиной чуть по-иному. Уэйд был смешан с помоями, а после брошен без штанов в грязной комнате. Семь суток почти агонической боли взрастили в нём ненависть небывалой силы. Тогда он наконец вспомнил, кем является по сути своей. Он почувствовал власть, когда перерезал им глотки, всем троим. За это не поступило никакого кэша, но Уилсону он и не требовался. Не хотелось ничего получить, хотелось по-своему расплатиться. Смерть тех мудаков всколыхнула всю и без того беспокойную Сону. На Уэйда подумали почти все, так как прекрасно знали, кем он был до. Наёмником, убившим панамские верхушки. О случае с опущением они знают, но если вдруг начнётся компрометирование с их стороны, то Уэйд разберётся, глазом не моргнув. Ему не нужны напоминания о том, что он давно упрятал в ящик вместе со своим именем. Тогда, годы назад, уже знакомый всем Уилсон, а не просто Уэйд, взял власть в свои руки, возвысившись над целыми сотнями людей. Окружил себя вышибалами (и не только), заимел репутацию человека, с которым шутки лучше не шутить, и вплотную взялся за реформацию колонии. Было непросто. — Тюрьма не кладбище! — скандировал он тогда. — Давайте уже поднимем свои задницы и вытащим хотя бы тех, кто ещё не начал разлагаться! А надсмотрщики пусть делают с ними, что хотят. Будем надеяться, что среди них нет некрофилов. И ведь сработало. Нашлись откликнувшиеся люди, вместе с Уэйдом они вытащили двенадцать умерших и погибших мужчин. Пришлось сорвать глотку, чтобы донести до охранников, уже тогда перебравшихся исключительно на уличные вышки, мысль о том, что неплохо было бы трупы с территории убрать — куда угодно, но убрать. И их убрали. Хочется верить, что тогда их отдали родственникам или зарыли в пустыне, а не бросили на отъебись в одну кучу в ней же на растерзание птицам и скорпионам. Уилсон не собирался останавливаться. По прошествии времени он перебрался на верхний этаж вместе со своей верной братией, обустроив себе там самое настоящее жильё. Приволоченный из подсобки уборщиков телевизор и прочий хлам напоминали нормальную жизнь и немного утешали, да и Сона утихала с каждым днём. После скорешиться удалось с одним из охранников. Зелёным таким, дохуя простым и неуверенно держащим М4 в своих загорелых руках. Собственно, в его смену в тюрьму «случайно» попадали наркота, табак, деньги, различные вещи и даже девочки. Сона стала процветающим царством и гниющим вместе с тем. Она пахла падалью и ароматными винами, отчаянием и мнимой свободой. Уэйд тогда шутил с этим смотрящим: мол, раз такое допускаешь, может, и меня на волю выпустишь? Но тот резко отвечал, что хорошего не должно быть много. Уилсон про себя называл его выблядком и прочими нехорошими словами, в порыве ярости бил по стенам, а потом успокаивался. Узнавал про побег, одно время даже одержимо планировал его, но все в упор твердили, что из Соны выбраться нереально. Никаких тайных коридоров за стенами камер, подземных проходов и лазеек. Благодаря усилиям и связям Уилсона и ещё некоторых людей, тюрьма стала походить на место, где можно ждать конца срока, раскуривая сигарету или поёбываясь с прекрасным полом, например. Уэйд не одобрял проституцию, хоть и видел на улицах плохих тёть чаще, чем собственную мать. Но пришлось согласиться, потому как это имело гигантский спрос. Он отдавал себе отчёт, что впереди работы немерено, особенно на первом этаже, где вечно копится вся гадость, и что всех заключённых не переделать, и потому терпеть чьё-то дерьмо и сдвиги по фазе придётся всегда. Зато за последние месяцы почти не было расовых конфликтов, а разборки другого рода редко когда привлекают внимание Уэйда. Люди учатся решать проблемы без применения кулаков и оружия, и это не может не радовать. Крыша, признаться, поехала знатно. Мужчина стал громче, взвинченней и агрессивней, разговоры с самим собой вслух стали привычным делом. Эмоциональная нестабильность, имеющая место быть раньше, усугубилась. Такое терпит только Джек, его некровный брат, его кореш, с которым прожиты ад, пизда и Израиль в этой трясине. Остальные перманентно закатывают глаза на его бред и часто пытаются отговорить от маниакальных идей. Но Уэйд эти попытки крутил-вертел сами знаете где. Он глушит в себе депрессию всеми силами. Сколотивший себе имя и имидж, имеющий доступ ко всем возможным удовольствиям, он всё же иногда скучает и изнывает. На родине не всрался никому, ни единой душе, зато под его дудку пляшет целая колония. В глотке всё ещё находится хер. Ментальный, разумеется. И тут в его картину мира ворвался он. Подросток, получивший по соплям на второй же день, пугливо оглядывающийся по сторонам каждую секунду. Интересный по нескольким причинам кадр. Таких юных в Соне можно по пальцам пересчитать, но те уже давно скурвились и выглядят на десяток лет старше. Потраченная, бесполезная ребятня, они на уровне с трансами, которых Уэйд терпеть не может, и от которых пришлось спасти его. Этого беззащитного львёнка, угодившего в логово вечно голодных гиен. Упоротых, прожжённых жизнью гиен, среди которых оказались гермафродиты. Ужас, честное слово. Благодаря сообщениям информаторов стало ясно, что избиение — статья, по которой его загребли. Увидев парня впервые, Уэйд почему-то решил, что да, вариантов, на которые он тянет, немного: побои, разбой или незаконный оборот наркотиков. Не прогадал. В первый же день парень понял, что к чему. Нашёл Луиса, не побоявшись подойти к этому вечно потному мексиканцу в окружении таких же вечно потных мексиканцев. Удивительная скорость реакций и сообразительность, наверняка высокий интеллект — у таких всегда хорошие результаты в тестах на определение IQ. Это интересно Уэйду ещё потому, что, попадая в тюрьму, люди нечасто на первых порах спешат к главарям банд, дабы разрешить какие-то вопросы. А пацан спешил, для него важным был вопрос времени. Возможно, звонком он хотел утешить свою девчонку или мать. Какие ещё могут быть варианты?.. Взгляда достаточно, чтобы его прочесть: это не Техас или какая-нибудь Западная Вирджиния, нет. Может, Нью-Йорк или Бостон. Первоклассное образование, хорошие жилищные условия и досуг, доступ ко всем этим подростковым увлечениям, брендовое шмотьё. Его могли ждать блядские выглаженные костюмы, высокая зарплата и стабильность. Кого именно это юное дарование успело избить? Уэйд горит от любопытства, горит так же, как огонь его зажигалки, когда он решает прикурить. Вовремя он его встретил. Уэйд собирался перехватить парня немногим позже, но наткнулся сейчас и просто так не отпустит. Возможность уникальна, а вот обстановка не самая располагающая. Но да ладно. — Либо ты лунатик, либо совсем конченый представитель хомо сапиенс. Как там тебя… Пирс? Юный Пирс, разгуливать по Соне ночью не совсем здраво. Возможно, Уэйд проебался с именем. На последние дни пришлось много проблем и разговоров, потраченных нервов. Башка кипела, ему самому неспроста не спится. — Питер, — дрожащим голосом отвечает парень. — Меня зовут Питер. Питер Паркер. Отлично, Питер так Питер. — Раз реагируешь, значит, не лунатик, — Уэйд не спешит убирать зажигалку, ему необходимо видеть лицо напротив. — Методом исключения получается второй вариант. Что скажешь? — Я… Я вроде как собирался обратно. В свете от огонька Уэйд видит боязливые попытки увеличить расстояние. Бежать вздумал? — Не суетись. Я так тебя пугаю? Только не говори, что я страшнее тех педовок в радужных гетрах. Словесные поносы — визитная карточка Уилсона. Моменты молчания и немногословия бывают, но они так же редки, как те минуты, когда сопровождающий парня старпёр снимает свои очки. Ёбаный стыд, человеку под сраку лет, а он носит солнцезащитные очки, будто возомнив себя героем «Сынов анархии»! Или Нео. Постаревшим, обвинённым в пособничестве барыге Нео. Тут многие выбрали не ту таблетку, предпочтя свободной жизни нарушенный закон. Пацан же теряется, явно не зная, как отвечать. Понять его можно, адаптация ждёт сложная и долгая, все правила тюрьмы (тем более такой) ещё учить и учить. Он наверняка хочет стереть случай с домогательством из памяти, но Уэйд любит давить на больные кнопки, узнавать о триггерах и просто капать на нервы. Вот тогда-то человек показывает себя истинного. — Не страшнее. — Здорово мои парни наваляли им, да? На такое ответа не поступает. Вместо него — опущенная вниз голова и подрагивающие плечи. Уэйд включает режим максимального дружелюбия: — Да не ссы ты так, господи. У меня нет в карманах складного ножа, которым я мог тебя порезать во тьме ночной, — рука прячется в кармане и достаёт оттуда пару бумажек. — У меня тут вон, только фантики от конфеток «Love is…», а это хуже ядерного оружия для диабетиков. Ты случаем не диабетик, Питер? — Нет, я… У меня только зрение не очень. — Не вижу на тебе очков. — Всё не так критично. Ёбаный в рот, разговор что-то не клеится. Но у них тут и не английское чаепитие, чтобы трепаться о херне типа состояния здоровьица. Уилсона волнует один вопрос. — Ладно, не буду тебя мучить. Что ты умеешь, Питер? Чем ты можешь быть полезен для Соны? Скажу откровенно: я лентяев не терплю. А если и позволяю человеку ничего не делать, то только потому, что он оказывается полезен кому-то своими отверстиями. Ну знаешь там, ртом, очк- — Я Вас понял, понял! — перебивает тот, хлопая глазами. — Но я не знаю, что могу сделать. Не знаю, правда… — А я не прошу ответа прямо сейчас. Думаешь, я буду вести переговоры прямо здесь? Сегодня вечером отправлю к тебе человека по имени Джек, и ты последуешь за ним. Только без увиливаний, ясно? Услышав «да-да, разумеется, да» в ответ, Уэйд желает спокойной ночи на довольно хуёвом испанском и исчезает, зная, что удивлению этого Питера нет конца.

__

Джек приводит его в районе пяти часов вечера. В тюрьме сегодня на удивление тихо, мало кто выходит из камер, предпочитая пинать хуи, изнывая от духоты на койках. Сам Уэйд проснулся поздно и не то чтобы в хорошем настроении, он тренировался сорок минут вместо задуманного часа. Корячился, тягая железо, а потом решил, что хочет накатить. Кажется, это становится зависимостью, как увлечение психостимуляторами по пиздюковке. Питер, который мог в это самое время гулять с друзьями где-нибудь на Пятой авеню, попивая кофе, оказывается в хоромах лидера тюрьмы, рассматривая их с неподдельным интересом. Его взгляд задерживается на гитаре, оставленной на диване. Парень явно хочет что-то спросить, но не решается. — Моя красотка, я играю и пою, — тут же поясняет Джек. — Не собираю публику, как те педики с Коачеллы, но народ меня любит и слушает. — Королёк птичка певчая, вместо пиздабольства организуй-ка нам с Питером чего-нибудь выпить, — велит Уэйд, вытирая шею полотенцем. — У меня тут обустроен небольшой загашник с водкой, ромом и палёной текилой. Трубы с неё горят знатно. Желаешь что-нибудь? — Только воды, пожалуйста, — застенчиво говорит Питер. Уэйд же просит тридцати восьми градусный ром, а после усаживается на диван, ни разу не удобный, уродливого грязно-серого цвета. Он был спизжен из оставленной работниками бухгалтерии. Вообще, тут кругом та ещё безвкусица, но жаловаться грешно. — Скромно, но мило! Готов поспорить, что в штатах ты пил на вечеринках только так. Заинтересованность исчезает в мгновение ока. Глаза парня становятся потухшими, грустными, как у Хатико, который так и не дождался своего Ричарда Гира. Вот же чертовщина. Уэйду приходится прокашляться и только потом выдать следующее: — Юный Питер, я не отбираю у тебя право тосковать, но чем раньше ты поймёшь, куда попал, тем лучше. Уилсон готов поклясться, что слышит самый тяжёлый на свете вздох. — Два года, верно? — спрашивает он, даже не думая менять тему. Питер кивает. Отводит взгляд. — Два года пролетят быстро. Это тебе не два пожизненных, запомни. Потому что всё относительно. Вскоре возвращается Джек со стаканом воды и рюмками для Уэйда и себя. Пока Питер давится H2O, переступая с ноги на ногу, мужчины без всяких помех опрокидывают ром не закусывая. После второй стопки Джек начинает плести хуйню о единоборствах, которым мечтал бы научиться, прям с сердечками в глазах пиздит о ушу и кимоно, признаётся, что себе хотел бы фиолетовое. Уэйд, стараясь не реагировать, наконец вспоминает, зачем пригласил парня сюда. Не для выслушивания этой параши. — Итак, Питер, — Уэйд жестом велит ему присесть. Разговаривать положено на равном уровне. — Как прошёл твой остаток ночи? Надеюсь, за важными размышлениями? — Я действительно много думал, мистер Уилсон. Уэйда нахер прорывает. Он начинает оглушительно хохотать. Очень смешно. Нет, реально смешно. — Мистер Уилсон?! Ты назвал меня мистером? — Пацан с юмором, — подмечает повеселивший Джек. — Это ж надо так! А чего не «сэр»? Ваша светлость… — Ваше Воробейшество, ага, — вытирая проступившие слёзы, подхватывает Уилсон. — П-простите, я просто не знаю, как правильно обращаться. Я здесь недавно, всего лишь неделю, и я пытаюсь наблюдать за другими и хоть что-то понять, но информации так много, что я путаюсь, извините, я постараюсь исправиться, сделаю всё для этого. Вот. Вот, что заставляет Уэйда прервать свой ублюдочный гогот. Где-то внутри себя он знал, что этот парень отнюдь не молчун, не такова его природа. Сколько «я» он успел сказать только что?! Поразительно. — Для всех здесь я Уилсон, — объясняет лидер спокойным голосом. — Даже если тебе известно моё имя, не стоит звать меня по нему. Вернёмся к тому, что ты собирался сказать до того, как решил продемонстрировать нам своё скороговорение. — Да ты чуть портки не обоссал, — произносит Джек, снова возвращаясь к распитию. — Мало кто способен рассмешить его так, обычно только я. Мне ты уже нравишься, Питер. Дай-ка краба! После ответной пятюни Питер заметно расслабляется, наконец убирая стакан на стол и меняя положение тела. Уэйд пытается прочесть что-нибудь в его карих глазах, уловить мысли, понять общее настроение. Он в открытую смотрит на его синяки (бледные под глазами и желтовато-синие на скулах) до тех пор, пока тот не начинает говорить снова. — …В детстве я видел пару фильмов о тюрьмах и успел вынести из них то, что заключённые в бандах делятся на интеллектуалов и бойцов. Я не могу быть вторым, потому что… Просто посмотрите на меня. Спорт — неотъемлемая часть моей жизни, но сейчас я не могу заниматься по ряду причин. Подавляющее большинство сильнее и выносливее меня, с ними не в пору тягаться. Но, возможно, я могу помочь чем-то иным? Джек присвистывает: — Святое дерьмо, я в детстве смотрел только «Зелёную милю», да и то нихуя не понимал, девочки, афроамериканцы в комбинезонах какие-то, а тут пацан вон как стелет… — Заткнись для разнообразия, — приказывает ему Уэйд. Поворачивается к Питеру: — Парень, какую бы миссию я тебе ни доверил, ты должен знать, что идёт сперва. Отработка доверия, моего доверия. Только заслужив его, ты получаешь определённый статус. А без статуса в Соне никак, систему не наебать даже самым мозговитым. Ходить вокруг да около не буду, ты — именно что ни на есть мозговитый, но этого мало. Либо вытаскивай на поверхность врождённые качества, которые могут быть тут полезны, полезны мне в том числе, либо взращивай в себе их. Всё. Остальному учить я тебя совсем не намерен. — Я понимаю, — кивает тот. — Я… Мне потребуется ещё немного времени, чтобы обдумать всё ещё раз. — И я тебе его дам, но не то чтобы много. Твой лимит — ещё один день. А сейчас ты свободен. Джек, проводи его! Оставшись наедине, Уэйд ударяется в размышления. Парень не упал лицом в грязь, скорее, наоборот, но его всё же нужно проверить. Питер — свежак среди местной тухлятины. И Уэйд не хочет, чтобы эта тухлятина Питера поглотила. Но ещё больше хочется, чтобы она не поглотила его самого. Есть некоторые опасения, и они вряд ли надуманны и беспочвенны. Кого-то в этой тюрьме не устраивает, что в её главе стоит именно Уилсон. Только время способно обнажить правду. Время и, может быть, Питер Паркер.