homecoming is impossible

Выходит, мысли материальны. Даже те, что казались самыми неосуществимыми. Питер убеждается в этом, когда Джек, правая рука не мистера Уилсона (ну и позорище же!), доводит его до лестницы, ведущей туда, куда не хочется возвращаться до скрипа зубов. Двадцать минут, проведённых с авторитетами, оказались временем куда лучшим, чем все прошлые дни вместе взятые, хотя изначально всё представлялось чуть ли не леденящим душу хоррором. Не обошлось без скованности и безумно бьющегося сердца, вода будто бы отказывалась стекать по пищеводу. Ещё ночью Питер поднимал голову вверх, осознавая, что он посторонний, которому запрещён туда вход. А теперь спускается оттуда вниз, зная, что может вернуться как минимум единожды. Отлёт башки. Он бы твиттнул о таком событии, но… да. Никаких гаджетов под рукой, а люди, прочтя такое, поотписываются к чертям. И речь не только о твиттере, она и о реальной жизни. Отношение к Питеру может измениться вплоть до презрительного. Он хоть и гражданин страны с самыми переполненными тюрьмами, что не секрет для американцев, но вряд ли окружение захочет знаться с тем, кто отмотал двухлетку за нанесение побоев средней степени. Шаблоны порвутся с треском, конечно. Ведь как Питер Паркер, который в жизни и мухи не обидел, зато часто был обижаем сам, смог такое натворить? А вот это точно звучит, как твит. Минимум с тремя ретвитами и десятью лайками. Питер буквально видит, как новость о нём разбегается по чатам и звучит в телефонных разговорах, но его беспокоит не трёп сверстников, а слухи, которые могут добраться до тёти. Родителей у него нет, они погибли, когда ему было десять, но, помня их нравы, а особенно твёрдый характер отца, Питер в какой-то мере испытывает облегчение, ведь они никогда не узнают, что произошло и продолжает происходить с их непутёвым сыном. Мысли материальны, и это шокирует. Правда. В более юные годы он часто фантазировал, рождая в голове желания типа новой игрушки или внимания от Мэри Джейн. Всё сбывалось настолько редко, что верить в силу мысли Питер перестал, предпочтя ей целеполагания. И теперь, спустя столько времени, всё сработало, заработало!.. Событие за событием, впечатление за впечатлением. Их столь много, что Питер будет переваривать до конца дня. Прошлая ночь извела его всего, грядущая тем более не даст векам сомкнуться. Выспаться удастся в следующей жизни. Уилсон не латинос и не блэк мэн, которого так боялся увидеть Питер. Он может в шутки и стёб, без проблем переключаясь в безжалостную машину. Его размеренная, уверенная речь с каким-то пока неясным юноше акцентом — речь человека с непростой судьбой. Лидерам не всегда всё даётся и достаётся просто, иногда и они прогрызают себе путь, лишаясь слишком многого. Паркер не знает его истории, но уверен, что она длинна, занимательна и не для слабонервных. А он как раз превращается в невротика. Классического такого, порой теряющего связь с угрюмой реальностью, уходящего прямиком в себя. Питер не нарывается, не даёт поводов, старается не шастать в одиночку по коридорам (последний ночной поход не считается, он же не кончился расчленёнкой или вроде того), но до сих пор находятся мужчины, которых ебёт его личность. И даже сейчас, когда он минует очередной этаж, какая-то небольшая компания свистит ему: — Эй, пацан, иди сюда! У нас к тебе есть разговор! Непланирующий отвечать Питер слышит голос Джека позади себя: — Никаких разговоров, братаны! — А чё такое-то? Мы его лапать не собираемся, в отличие от некоторых! — Ты его бодигардом заделался, Джек? — От Уилсона идёте, что ли? Надавал пацану пиздюлей? Ай-ай-ай… Питер пропускает всё сказанное мимо ушей. Джек велит ему идти дальше одному, напоминая, что отыщет его завтра, а сам уходит на разборки к крикунам. Это второй по счёту раз, когда за Питера впрягаются. Сона — всё ещё дурдом, где слабо понятны чужие мотивы. Сутки — вот его срок. Завтра, вновь придя к мистеру Уилсону, нужно будет выдавить из себя подготовленную речь с чётким предложением по поводу того, что он может сделать. Ах, да не мистер же. Просто Уилсон. Нужно затолкать подальше свой синдром чрезмерной вежливости. Питер никогда не был праведной святошей, он, как и все вокруг, двухсторонняя медаль, но сейчас миру нужно явить тёмную. Плохую. А он так не хотел быть плохим.

__

Башка действительно отлетает. Всё ещё держась на позвонках, но взрываясь салютами внутри. Извилины и нейроны Питера в таком ахуе, что просто не передать. Его мыслительная деятельность не была так активна с тех пор, как он столкнулся с теоремой Лагранжа, сидя над лекциями и чувствуя себя редкостным тупицей. Он даже не так досконально анализировал себя, когда столкнулся с предательством девушки. Это трудно — пытаться понять, чем ты можешь быть полезен тюрьме. Когда тебе нечего предложить, кроме способности быстрого счёта в уме. Жизненный опыт Питера скуден, из него нечего черпать, а чёртово время поджимает, через пару-тройку часов за ним зайдут, чтобы представить перед королём. Король, в свою очередь, подобно кукловоду, будет дёргать за нитки впоследствии. Уилсон не кажется вселенским злом, он по каким бы то ни было причинам спас Питера и вполне адекватно вёл себя при разговорах (пусть и вызывая адское смущение и ступор), но он — абсолют этого места, заинтересованный в собственной выгоде и в том, чтобы всё не смело выходить из-под контроля, а Паркер… Паркер лишь очередной заключённый, который скоро потеряет свой единственный статус — статус новенького. Придут новые люди или целые их партии, тюремная жизнь продолжит кипение, а два года его предстоящего выживания будут обходиться колоссальной ценой. Ясно одно: вечно вертеться на низине Питер не намерен, потому что низина его убьёт, опустив ещё ниже. Старик не в состоянии его защитить, а остальным знакомым он, мягко говоря, до сиреневой звезды. Работать на Уэйда Уилсона рискованно, это как дайвинг с акулой, от которой не знаешь, чего ожидать. Его требования высоки и планы неизвестны, Питер не до конца уверен, стоит ли идти ва-банк, вместо денег закладывая свою дальнейшую судьбу. Дилемма страшная, но есть кое-что страшней. Во время его умственных бурлений громкоговоритель оповещает о снятии наказания со всей тюрьмы и о звонках, которые можно совершить. Питер вскакивает с кровати и магическим образом оказывается четвёртым в очереди, в которой уже успела завязаться распря. Получив трубку, теряется. Болящий от нервов живот, вспотевшие руки — психосоматика всегда всё портит. Раздавшийся на том конце щелчок и вовсе парализует. — Привет, тётя Мэй. Это я… Питер. «И я угодил в такой пиздоворот, что прямо сейчас обоссусь. Ведь я без понятия, что тебе сказать в моё оправдание». — Питер?.. Господи! Господи боже мой! Наверное, она ждала этого звонка больше всего на свете. Сознание Питера рисует заплаканное женское лицо. — Я не знаю, были ли у тебя Мишель и Нед, но в любом случае, я должен сказать всё сам. Всё, как есть. Охранник, стоящий у стола, усмехается. Ну что за мудак, блять. — У тебя получилось позвонить? Там есть телефоны? Боже, как ты, Питер? Не молчи, только не молчи! — Тётя… — Что ты сказал? Мишель и Нед? Они заглядывали, занесли твой чемодан и остальное, — тётя шмыгает носом. Питера переёбывает. — Но я узнала не от них. Университетская администрация сообщила мне о тебе куда раньше… В чём я так успела провиниться, Питер?! Скажи, где мой промах?.. Университет знает, близкий человек тоже. Где тут можно повеситься? — Я этого совершенно точно не хотел, тётя Мэй, это ошибка! Я даже не знал того человека! Последующие охи и ахи, фразы о неведении и бессонных ночах, небольшая порция ругательств и «кем я тебя воспитала, раз ты допустил такое?» бьют по ушам Питера, как колокола. Он не смеет пикать во время её высказываний, выжидая нужный момент. Не выждав, говорит: — Мне очень, очень жаль. Это ошибка, о которой я успел пожалеть уже тысячу раз. Здесь…здесь мне непросто, но зато обещал приехать адвокат?.. Не знаю, чего от него ожидать, потому что специалист он никудышный, но он моя последняя надежда. Которая постепенно отмирает. — …И я совершенно не знаю, как мне до тебя добираться и что делать! На ближайшие дни нет билетов, все куплены, абсолютно все! Но как только они появятся, я обязательно прилечу к тебе, слышишь меня? И вот тогда, я надеюсь, мы обо всём нормально поговорим! Ты расскажешь мне всё, хочешь ты того или нет, Питер Паркер!!! Питер раскрывает рот для ответа, но трубку резко вырывают из рук и кладут на место. Охранник говорит, что его время вышло, и просит удалиться. Выходя из офиса под палящее солнце, Питер не начинает жалеть о звонке, но и облегчённых чувств не испытывает тоже. Он устал от сложности и неоднозначности, они высасывают жизненные соки, в самом деле заставляя голову ныть. Но такова расплата за дурость и потерянный контроль при употреблении алкоголя. Напоминание. Эдакая памятка, на которой прописаны вещи, какие нельзя делать впредь. Самый первый пункт: «забудь ты уже эту чёртову Мэри Джейн». Не вспоминай её, она — человек из прошлого, ей не втиснуться в настоящее. Тем более в такое, где Питер кукует за решёткой. Тут охранники в открытую угарают над тяжёлыми ситуациями и без предупреждения паля ́т в случае побега через ограду, а трансы хотят поразвлечься в тройничке. Их бы тоже не мешало забыть, но тяжело выбрасывать из головы то, что нанесло тебе урон. Джек берёт его за локоть через минут сорок и отводит наверх. Качки на входе говорят, что у Уилсона идёт важный разговор, и пока Питер должен ждать. Так проходит минуты три, в течение которых Питер изводится, сгрызая кожу вокруг ногтей. Он так ничего и не придумал. Предчувствия не из приятных. — Бесполезное ты существо! — доносится до него грозный крик Уилсона. — Сука, никому ничего нельзя доверить! Ответ другого человека разбирается Питером плохо, видимо, тот говорит очень тихо. Если вообще говорит. Качки понимающе переглядываются между собой. За дверьми сегодня явно сам Сатана, и потому вероятность огрести возрастает. Питер с тревогой оглядывается назад, в сторону лестницы. Его сегодня ждут, вариант с позорным побегом даже нельзя рассматривать — безо всяких проблем отыщут и накажут за увиливание. И никакой Джек уже не придёт на помощь, потому что он тоже слушается крёстного отца всех уголовников. — Ну тогда ехай нахуй отсюда! Через полминуты от Уилсона выходит человек, которого прежде Питер не видел. Но зато сейчас он видит в его глазах очевидное унижение, которое, по всей видимости, пришлось проглотить. Качки велят ему, успевшему придумать всевозможные варианты своей смерти, зайти. Мужчина сидит на диване, возясь с сигарой и даже не поднимая головы. В воздухе витает нервозность, здесь что-то выяснялось, но хорошим не кончилось. Питер боится сделать шаг дальше порога. — Да не стой ты в дверях, садись, — бесцветным голосом говорит Уилсон, пуская первый клубок дыма. Питер вдруг понимает, почему вчера ему перестало быть страшно. Всё дело в Джеке, который разбавлял атмосферу. Они с лидером похожи, но второй — нечто в разы жестокое. Его десницы здесь нет, а им предстоит общение тет-а-тет. Прямо как прошлой ночью, когда по венам струился испуг, а голос дрожал, как у нашкодившего пиздюка. Сейчас Питер познает гнев разозлённого короля. — Не собираюсь раскрывать тебе все карты, но кое-что успело измениться. У меня нет никакого времени на твою проверку. Мне до абсолютной пизды все твои идеи и предложения, потому что ты в любом случае начнёшь работать на меня. Вчера я тебя услышал и уяснил, что ты не боец. Мне не нужны бойцы, мне даже не нужны интеллектуалы. Все эти психуёлоги, тактики и стратеги, у меня навалом нужных людей, но они не справляются. Сечёшь, да? Мои люди не справляются! А всё потому, что каждое отребьё этой тюрьмы успело выучить круг моих людей, запомнить, как ёбаную теорему Пифагора. Питеру остаётся лишь тупо хлопать глазами. — Кто-то мутит воду, и этому кому-то не нравлюсь я, — мужчина встаёт. Десять шагов до бара, десять обратно. В его руках — почти допитая бутылка рома. — Хуй проссышь, сколько их там. Один, двое, двадцать. Настало время идти на обман, вводить в заблуждение с помощью секретных агентов, новых лиц. Слыхал о Штази, а, юный Питер? — Д-да, это, кажется, тайная немецкая полиция, — отвечает Паркер, хмуря брови. Школьные уроки истории не прошли зря. — Так точно, — щёлкает пальцами Уилсон. — Не думай, что я хочу устроить что-то подобное. Я не какой-нибудь отбитый неонацист, надрачивающий на покойного усатика-недохудожника. Вообще терпеть их не могу, так бы и искупал в ослиной моче. Да только где мне её взять? Голова Питера разбухает, в то время как авторитет начинает пить прямо из горла. — Соль в чём, — продолжает он. — Будешь ходить по тюрьме, околачиваться в самых разных её точках, собирать любую информацию. Не прошу тебя вступать в банды, но ты просто обязан себя зарекомендовать с нужной стороны. Стань тем, кого допустят к общетюремному общаку и тем, кого хотят видеть в беседе. Естественно, никаких контактов с трансами и давалками, там ловить точно нечего. Старикану в очках знать об этом совершенно необязательно, остальным — тем более. Отныне Джек больше не будет за тобой бегать, всю информацию о наших с тобой встречах жди от других людей. Стукачом. Этим его хотят сделать?.. — Мис… Уилсон. Могу я задать вопрос? — Я весь во внимании. — Разве новенький… вроде меня может быть тайным агентом? Я не незаметен. Сущая правда, неоспоримый факт. — Через несколько дней ожидаются новички, по разным данным — от двух до пяти. Совсем скоро ты перестанешь быть первоходом, на которого реагируют, как на неведому зверушку. Время… порой делает всё проще, Питер. Актуальное перестаёт быть актуальным, новенькие перестают быть новенькими. Важно решить, какое положение ты собираешься занять после потери своего первого ярлыка. Придётся неплохо изъебнуться, скрывать не буду. Запомни вот ещё что: я не прощаю систематичных косяков, подлости и страха. В таких случаях разговоры со мной всегда короткие. Интересно, что происходит с человеком после таких разговоров? Наверное, то самое, оканчивающееся мягким знаком. Питер вспоминает поникший взгляд человека, который вышел отсюда минутами ранее, и его в самом деле начинает трясти. Тот, напротив кого он сидит, будто меняет местами все его внутренности. Ни школьные задиры вроде Флэша Томпсона, ни строгие преподаватели, ни даже родной отец, отличавшийся железным характером, не вгоняли Питера в состояние чего-то подобного. Может, это белиберда вроде энергетического вампиризма? Мишель многое рассказывала о таких штуках, но уже ни черта не помнится. Что он вообще тут делает? Разве Питер похож на человека, способного на такое? Легче всё же повеситься, чем вертеться в кругах рецидивистов и воров в законе, вынюхивая секретики. Он обречён на пиздец. — На сегодня всё, — произносит Уилсон. — Если кто-то поинтересуется, что ты делал здесь, наплети что-нибудь. Никто не должен знать, кто ты такой и что делаешь для меня. Но у Питера не хватает сил встать, на него навалилось слишком много. — Эй, слышишь меня? Добби свободен! Береги себя и свои естественные врата, в моих планах нет спасания тебя от косплееров Кейтлин Дженнер. Секунда, чтобы понять. — Естественные врата? О… О боже, — тихо вздыхает Питер. Слишком резкий переход от серьёзных речей до таких шуток. Как это вообще происходит? — Джек — бывший филолог, научил меня всяким эвфемизмам, — объясняют ему. — Стартуй давай, парень. Судорожно кивая, Питер покидает помещение. Качки тоже оставляют пост, заходя внутрь к боссу. Вдох, выдох. Если говорить красиво, то теперь он тайный агент. Если говорить без прикрас, то подхалим-доносчик. Новая ипостась, которую Питер ещё не успел ощутить на вкус, она вызывает приток странного малоприятного чувства. Так бывает, когда не хочешь, но делаешь, потому что надо. Потому что это долг, которого не избежать. Нужно не мечтать о физическом сне, нужно поскорее очнуться от сна другого, раскрыть наконец глаза и понять, в какое место попал. Держаться в стороне не получится, тюрьма не место для бунтарей, противящимся её же основам. Питеру нужно изучать банды, срединные «страты» и искать якобы вражеское подполье, которого может и не быть. На его хрупкие плечи повесил запредельный груз сам Уэйд Уилсон. Уронишь, забудешься, отвлечёшься, сдашься — полетишь нахуй в сток, никаких церемоний. Будущее никогда не пугало Питера Паркера так сильно, как сейчас. Он блюёт прямо на бетонные ступени — так завершается его девятнадцатый день в Панаме.

__

Он уверяет себя, заправляя койку: «это квест, который нужно пройти». Он говорит себе, вонзая ложку в несъедобную кашу: «это лучшее из всех возможных вариантов». Благодать от лидера всея Соны, которому Питер Паркер должен говорить спасибо. Ничего ведь страшного — люди на воле переживают вещи куда хуже. Они живут без ног, бросаются из окон, ломая позвоночники и становясь овощами до конца дней своих, видят смерть близких и питомцев, не вылезают из долговых ям. Питер Паркер теперь тоже в каком-то смысле питомец. Хозяин пугает, даже восхищает, но он начинает медленно раздражать. Вполне возможно, что Уилсон всё себе придумал, и нет никаких теорий заговора и заключённых, готовых воткнуть нож в его спину. Он превратил колонию в империю. Местами грязную, вонючую, наркодиллерскую, но всё же империю. Нужно быть совсем поехавшим, чтобы отнимать у такого человека бразды правления. Людей к Питеру пока не подсылают. Он «наслаждается» этим относительно спокойным временем, терпя наваливавшуюся апатию. Старик — единственное утешение, его байки способны вызвать смех, адвокат же давно послан нахуй. Питер желает ему увольнения и жизни в канаве, ещё более убогой, чем эта. В очередную прогулку по тюрьме Питер по привычке устремляет взгляд к потолку и разевает рот. У парапета стоят два человека. Уилсон и какая-то женщина. И смотрят они вовсе не друг на друга, а на него, охуевшего окончательно.